Молчат и дуются.
Даже настолько, чтобы шалунов сдержать, общественной инициативы недостает.
— Ах, это золотая правда!
Молчат, дуются и… озираются.
— А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно показать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям.
О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна.
Вы их сгруппируете — и вслух, и вслух.
А потом корреспонденцию в «Голос» и в «Биржевые».
Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам всё устрою.
Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина… Не можете же вы нас оставить, monsieur, когда именно надо всё вновь начинать.
Ну и, наконец, вы под руку с Андреем Антоновичем.
Как здоровье Андрея Антоновича?
— О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! — вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со слезами, вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам.
Петр Степанович в первое мгновение даже осекся:
— Помилуйте, я… да я что же… я всегда…
— Вы никогда, никогда!
Никогда вы не отдавали ему справедливости!
— Никогда не поймешь женщину! — проворчал Петр Степанович с кривою усмешкой.
— Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек!
Самый добрый человек!
— Помилуйте, да я что ж насчет доброты… я всегда отдавал насчет доброты…
— Никогда!
Но оставим.
Я слишком неловко вступилась.
Давеча этот иезуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вчерашнем.
— О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее.
И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет?
Конечно, не приедет, коли въехала в такой скандал.
Может, она и не виновата, а все-таки репутация; ручки грязны.
— Что такое, я не пойму: почему руки грязны? — с недоумением посмотрела Юлия Михайловна.
— То есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сводила.
— Что такое?
Кого сводила?
— Э, да вы разве еще не знаете? — вскричал он с удивлением, отлично подделанным, — да Ставрогина и Лизавету Николаевну!
— Как?
Что? — вскричали мы все.
— Да неужто же не знаете?
Фью!
Да ведь тут трагироманы произошли: Лизавета Николаевна прямо из кареты предводительши изволила пересесть в карету Ставрогина и улизнула с «сим последним» в Скворешники среди бела дня.
Всего час назад, часу нет.
Мы остолбенели.
Разумеется, кинулись расспрашивать далее, но, к удивлению, он хоть и был сам, «нечаянно», свидетелем, ничего, однако же, не мог рассказать обстоятельно.
Дело происходило будто бы так: когда предводительша подвезла Лизу и Маврикия Николаевича, с «чтения», к дому Лизиной матери (всё больной ногами), то недалеко от подъезда, шагах в двадцати пяти, в сторонке, ожидала чья-то карета.
Когда Лиза выпрыгнула на подъезд, то прямо побежала к этой карете; дверца отворилась, захлопнулась; Лиза крикнула Маврикию Николаевичу:
«Пощадите меня!» — и карета во всю прыть понеслась в Скворешники.
На торопливые вопросы наши: «Было ли тут условие?
Кто сидел в карете?» — Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что, уж конечно, было условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч.
На вопрос:
«Как же вы тут очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворешники?» — он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во весь голос предводительшу:
«Она к Ставрогину, она к Ставрогину!»