Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу:
— Это ты, негодяй, всё устроил!
Ты на это и утро убил.
Ты Ставрогину помогал, ты приехал в карете, ты посадил… ты, ты, ты!
Юлия Михайловна, это враг ваш, он погубит и вас!
Берегитесь!
И я опрометью выбежал из дому.
Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул.
Но я совершенно угадал: всё почти так и произошло, как я ему высказал, что и оказалось впоследствии.
Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый прием, с которым он сообщил известие.
Он не сейчас рассказал, придя в дом, как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без него, — что невозможно было в такой короткий срок.
А если бы и знали, всё равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит.
Не мог он тоже слышать, что в городе уже «звонят» про предводительшу, опять-таки по краткости срока.
Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся, вероятно считая нас уже за вполне обманутых дураков.
Но мне было уже не до него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя.
Катастрофа поразила меня в самое сердце.
Мне было больно почти до слез; да, может быть, я и плакал.
Я совсем не знал, что предпринять.
Бросился к Степану Трофимовичу, но досадный человек опять не отпер.
Настасья уверяла меня с благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил.
В доме Лизы мне удалось расспросить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали сами.
В доме происходила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при ней находился Маврикий Николаевич.
Мне показалось невозможным вызвать Маврикия Николаевича.
О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили, что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день.
Слуги были грустны и говорили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее любили.
Что она погибла, погибла совсем, — в этом я не сомневался, но психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после вчерашней сцены ее с Ставрогиным.
Бегать по городу и справляться в знакомых, злорадных домах, где уже весть, конечно, теперь разнеслась, казалось мне противным, да и для Лизы унизительным.
Но странно, что я забежал к Дарье Павловне, где, впрочем, меня не приняли (в ставрогинском доме никого не принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего забегал?
От нее направился к ее брату.
Шатов выслушал угрюмо и молча.
Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном настроении; он был ужасно задумчив и выслушал меня как бы через силу.
Он почти ничего не сказал и стал ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей каморке, больше обыкновенного топая сапогами.
Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я зашел к Липутину:
«Там всё узнаете».
Но к Липутину я не зашел, а воротился уже далеко с дороги опять к Шатову и, полурастворив дверь, не входя, предложил ему лаконически и безо всяких объяснений: не сходит ли он сегодня к Марье Тимофеевне?
На это Шатов выбранился, и я ушел.
Записываю, чтобы не забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край города к Марье Тимофеевне, которую давненько не видал.
Он нашел ее в возможно добром здоровье и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в первой комнате.
Было это ровно в девять часов.
Так сам он мне передавал уже назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице.
Я же в десятом часу вечера решился сходить на бал, но уже не в качестве «молодого человека распорядителя» (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из непреодолимого любопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас в городе обо всех этих событиях вообще?
Да и на Юлию Михайловну хотелось мне поглядеть, хотя бы издали.
Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее давеча.
III
Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною «развязкой» наутро мерещится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон и составляет — для меня по крайней мере — самую тяжелую часть моей хроники.
Я хотя и опоздал на бал, но все-таки приехал к его концу, — так быстро суждено было ему окончиться.
Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши, где та же давешняя Белая зала, в которой происходило чтение, уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцевальною залой, как предполагалось, для всего города.
Но как ни был я худо настроен в пользу бала еще давеча утром, — всё же я не предчувствовал полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали, — а уж это была чрезвычайно сильная черта.
Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы!
«Какие-то» жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи, — того ли ожидала Юлия Михайловна?