И все-таки не уезжала!
Гордость ли ее мучила или просто она потерялась — не знаю.
Она с унижением и с улыбками, при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми «да-с» и «нет-с» и видимо ее избегали.
Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один — тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым «отворил дверь общественному нетерпению».
Он важно расхаживал по залам, присматривался и прислушивался и старался показать вид, что приехал более для наблюдения нравов, чем для несомненного удовольствия.
Он кончил тем, что совсем пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь ее ободрить и успокоить.
Без сомнения, это был человек добрейший, очень сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и сожаление.
Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим присутствием, было очень досадно.
А генерал не отставал и все болтал без умолку.
— Город, говорят, не стоит без семи праведников… семи, кажется, не помню по-ло-жен-ного числа.
Не знаю, сколько из этих семи… несомненных праведников нашего города… имели честь посетить ваш бал, но, несмотря на их присутствие, я начинаю чувствовать себя не безопасным.
Vous me pardonnerez, charmante dame, n’est-ce pas?
Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфет и рад, что цел вернулся… Наш бесценный Прохорыч там не на месте, и, кажется, к утру его палатку снесут.
Впрочем, смеюсь.
Я только жду, какая это будет «кадриль ли-те-ратуры», а там в постель.
Простите старого подагрика, я ложусь рано, да и вам бы советовал ехать «спатиньки», как говорят aux enfants.
А я ведь приехал для юных красавиц… которых, конечно, нигде не могу встретить в таком богатом комплекте, кроме здешнего места… Все из-за реки, а я туда не езжу.
Жена одного офицера… кажется, егерского… очень даже недурна, очень и… и сама это знает.
Я с плутовочкой разговаривал; бойка и… ну и девочки тоже свежи; но и только; кроме свежести, ничего.
Впрочем, я с удовольствием.
Есть бутончики; только губы толсты.
Вообще в русской красоте женских лиц мало той правильности и… и несколько на блин сводится… Vous me pardonnerez, n’est-ce pas … при хороших, впрочем, глазках… смеющихся глазках.
Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три… ну а там расплываются навеки… производя в своих мужьях тот печальный ин-диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса… если только я правильно понимаю этот вопрос… Гм.
Зала хороша; комнаты убраны недурно.
Могло быть хуже.
Музыка могла быть гораздо хуже… не говорю — должна быть.
Дурной эффект, что мало дам вообще.
О нарядах не у-по-ми-наю.
Дурно, что этот в серых брюках так откровенно позволяет себе кан-ка-ни-ровать.
Я прощу, если он с радости и так как он здешний аптекарь… но в одиннадцатом часу все-таки рано и для аптекаря… Там в буфете двое подрались и не были выведены.
В одиннадцатом часу еще должно выводить драчунов, каковы бы ни были нравы публики… не говорю в третьем часу, тут уже необходима уступка общественному мнению, — и если только этот бал доживет до третьего часу.
Варвара Петровна слова, однако, не сдержала и не дала цветов.
Гм, ей не до цветов, pauvre m?re!
А бедная Лиза, вы слышали?
Говорят, таинственная история и… и опять на арене Ставрогин… Гм.
Я бы спать поехал… совсем клюю носом.
А когда же эта «кадриль ли-те-ра-туры»?
Наконец началась и «кадриль литературы».
В городе в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог представить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство.
Опаснее ничего не могло быть для успеха, и — каково же было разочарование!
Отворились боковые двери Белой залы, до тех пор запертые, и вдруг появилось несколько масок.
Публика с жадностью их обступила.
Весь буфет до последнего человека разом ввалился в залу.
Маски расположились танцевать.
Мне удалось протесниться на первый план, и я пристроился как раз сзади Юлии Михайловны, фон Лембке и генерала.
Тут подскочил к Юлии Михайловне пропадавший до сих пор Петр Степанович.
— Я всё в буфете и наблюдаю, — прошептал он с видом виноватого школьника, впрочем нарочно подделанным, чтобы еще более ее раздразнить.
Та вспыхнула от гнева.
— Хоть бы теперь-то вы меня не обманывали, наглый человек! — вырвалось у ней почти громко, так что в публике услышали.
Петр Степанович отскочил, чрезвычайно довольный собой.