Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я барышня… А знаете, я все-таки думала, что вы ужасно как меня любите.
Не презирайте дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала.
Я ужасно люблю плакать «себя жалеючи».
Ну, довольно, довольно.
Я ни на что не способна, и вы ни на что не способны; два щелчка с обеих сторон, тем и утешимся.
По крайней мере самолюбие не страдает.
— Сон и бред! — вскричал Николай Всеволодович, ломая руки и шагая по комнате.
— Лиза, бедная, что ты сделала над собою?
— Обожглась на свечке и больше ничего.
Уж не плачете ли и вы?
Будьте приличнее, будьте бесчувственнее…
— Зачем, зачем ты пришла ко мне?
— Но вы не понимаете, наконец, в какое комическое положение ставите сами себя пред светским мнением такими вопросами?
— Зачем ты себя погубила, так уродливо и так глупо, и что теперь делать?
— И это Ставрогин, «кровопийца Ставрогин», как называет вас здесь одна дама, которая в вас влюблена!
Слушайте, я ведь вам уже сказала: я разочла мою жизнь на один только час и спокойна.
Разочтите и вы так свою… впрочем, вам не для чего; у вас так еще много будет разных «часов» и «мгновений».
— Столько же, сколько у тебя; даю тебе великое слово мое, ни часу более, как у тебя!
Он всё ходил и не видал ее быстрого, пронзительного взгляда, вдруг как бы озарившегося надеждой.
Но луч света погас в ту же минуту.
— Если бы ты знала цену моей теперешней невозможнойискренности, Лиза, если б я только мог открыть тебе…
— Открыть?
Вы хотите мне что-то открыть?
Сохрани меня боже от ваших открытий! — прервала она почти с испугом.
Он остановился и ждал с беспокойством.
— Я вам должна признаться, у меня тогда, еще с самой Швейцарии, укрепилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и… и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде.
Берегитесь мне открывать, если правда: я вас засмею.
Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь… Ай, вы опять бледнеете?
Не буду, не буду, я сейчас уйду, — вскочила она со стула с брезгливым и презрительным движением.
— Мучь меня, казни меня, срывай на мне злобу, — вскричал он в отчаянии.
— Ты имеешь полное право!
Я знал, что я не люблю тебя, и погубил тебя.
Да, «я оставил мгновение за собой»; я имел надежду… давно уже… последнюю… Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая.
Я вдруг поверил… Я, может быть, верую еще и теперь.
— За такую благородную откровенность отплачу вам тем же: не хочу я быть вашею сердобольною сестрой.
Пусть я, может быть, и в самом деле в сиделки пойду, если не сумею умереть кстати сегодня же; но хоть пойду, да не к вам, хотя и вы, конечно, всякого безногого и безрукого стоите.
Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться.
В том и пройдет наша взаимная любовь.
Обратитесь к Дашеньке; та с вами поедет куда хотите.
— А вы ее и тут не могли не вспомнить?
— Бедная собачка!
Кланяйтесь ей.
Знает она, что вы еще в Швейцарии ее себе под старость определили?
Какая заботливость!
Какая предусмотрительность!
Ай, кто это?
В глубине залы чуть-чуть отворилась дверь; чья-то голова просунулась и торопливо спряталась.
— Это ты, Алексей Егорыч? — спросил Ставрогин.
— Нет, это всего только я, — высунулся опять до половины Петр Степанович.
— Здравствуйте, Лизавета Николаевна; во всяком случае с добрым утром.