— Да поймите же по крайней мере, что он сумасшедший теперь человек! — кричал изо всей силы Петр Степанович.
— Ведь все-таки жена его убита.
Видите, как он бледен… Ведь он с вами же всю ночь пробыл, ни на минуту не отходил, как же его подозревать?
— Николай Всеволодович, скажите как пред богом, виноваты вы или нет, а я, клянусь, вашему слову поверю, как божьему, и на край света за вами пойду, о, пойду!
Пойду как собачка…
— Из-за чего же вы терзаете ее, фантастическая вы голова! — остервенился Петр Степанович.
— Лизавета Николаевна, ей-ей, столките меня в ступе, он невинен, напротив, сам убит и бредит, вы видите.
Ни в чем, ни в чем, даже мыслью неповинен!..
Всё только дело разбойников, которых, наверно, через неделю разыщут и накажут плетьми… Тут Федька Каторжный и шпигулинские, об этом весь город трещит, потому и я.
— Так ли?
Так ли? — вся трепеща ждала последнего себе приговора Лиза.
— Я не убивал и был против, но я знал, что они будут убиты, и не остановил убийц.
Ступайте от меня, Лиза, — вымолвил Ставрогин и пошел в залу.
Лиза закрыла лицо руками и пошла из дому.
Петр Степанович бросился было за нею, но тотчас воротился в залу.
— Так вы так-то?
Так вы так-то?
Так вы ничего не боитесь? — накинулся он на Ставрогина в совершенном бешенстве, бормоча несвязно, почти слов не находя, с пеною у рта.
Ставрогин стоял среди залы и не отвечал ни слова.
Он захватил левою рукой слегка клок своих волос и потерянно улыбался.
Петр Степанович сильно дернул его за рукав.
— Пропали вы, что ли?
Так вы вот за что принялись?
На всех донесете, а сами в монастырь уйдете или к черту… Но ведь я вас всё равно укокошу, хоть бы вы и не боялись меня!
— А, это вы трещите? — разглядел его наконец Ставрогин.
— Бегите, — очнулся он вдруг, — бегите за нею, велите карету, не покидайте ее… Бегите, бегите же!
Проводите до дому, чтобы никто не знал и чтоб она туда не ходила… на тела… на тела… в карету силой посадите.
Алексей Егорыч!
Алексей Егорыч!
— Стойте, не кричите!
Она уж теперь в объятиях у Маврикия… Не сядет Маврикий в вашу карету… Стойте же!
Тут дороже кареты!
Он выхватил опять револьвер; Ставрогин серьезно посмотрел на него.
— А что ж, убейте, — проговорил он тихо, почти примирительно.
— Фу, черт, какую ложь натащит на себя человек! — так и затрясся Петр Степанович.
— Ей-богу бы убить!
Подлинно она плюнуть на вас должна была!..
Какая вы «ладья», старая вы, дырявая дровяная барка на слом!..
Ну хоть из злобы, хоть из злобы теперь вам очнуться!
Э-эх!
Ведь уж всё бы вам равно, коли сами себе пулю в лоб просите?
Ставрогин странно усмехнулся.
— Если бы вы не такой шут, я бы, может, и сказал теперь: да… Если бы только хоть каплю умнее…
— Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом!
Понимаете вы меня?
Ставрогин понимал, один только он, может быть.
Был же изумлен Шатов, когда Ставрогин сказал ему, что в Петре Степановиче есть энтузиазм.
— Ступайте от меня теперь к черту, а к завтраму я что-нибудь выдавлю из себя.
Приходите завтра.
— Да?