— Lise! — вскричал и Степан Трофимович, бросаясь к ней тоже почти в бреду.
— Ch?re, ch?re, неужто и вы… в таком тумане?
Видите: зарево!
Vous ?tes malheureuse, n’est-ce pas?
Вижу, вижу, не рассказывайте, но не расспрашивайте и меня.
Nous sommes tous malheureux, mais il faut les pardonner tous.
Pardonnons, Lise, и будем свободны навеки.
Чтобы разделаться с миром и стать свободным вполне — il faut pardonner, pardonner et pardonner!
— Но зачем вы становитесь на колени?
— Затем, что, прощаясь с миром, хочу, в вашем образе, проститься и со всем моим прошлым!
— Он заплакал и поднес обе ее руки к своим заплаканным глазам.
— Становлюсь на колена пред всем, что было прекрасно в моей жизни, лобызаю и благодарю!
Теперь я разбил себя пополам: там — безумец, мечтавший взлететь на небо, vingt deux ans!
Здесь — убитый и озябший старик-гувернер… chez се marchand, s’il existe pourtant ce marchand… Но как вы измокли, Lise! — вскричал он, вскакивая на ноги, почувствовав, что промокли и его колени на мокрой земле, — и как это можно, вы в таком платье?.. и пешком, и в таком поле… Вы плачете?
Vous ?tes malheureuse?
Ба, я что-то слышал… Но откуда же вы теперь? — с боязливым видом ускорял он вопросы, в глубоком недоумении посматривая на Маврикия Николаевича, — mais savez-vous l’heure qu’il est!
— Степан Трофимович, слышали вы что-нибудь там про убитых людей… Это правда?
Правда?
— Эти люди!
Я видел зарево их деяний всю ночь.
Они не могли кончить иначе… (Глаза его вновь засверкали.) Бегу из бреду, горячечного сна, бегу искать Россию, existe-t-elle la Russie?
Bah, c’est vous, cher capitaine!
Никогда не сомневался, что встречу вас где-нибудь при высоком подвиге… Но возьмите мой зонтик и — почему же непременно пешком?
Ради бога возьмите хоть зонтик, а я всё равно где-нибудь найму экипаж.
Ведь я потому пешком, что Stasie (то есть Настасья) раскричалась бы на всю улицу, если б узнала, что я уезжаю; я и ускользнул сколь возможно incognito.
Я не знаю, там в «Голосе» пишут про повсеместные разбои, но ведь не может же, я думаю, быть, что сейчас, как вышел на дорогу, тут и разбойник?
Ch?re Lise, вы, кажется, сказали, что кто-то кого-то убил?
О mon Dieu, с вами дурно!
— Идем, идем! — вскричала как в истерике Лиза, опять увлекая за собою Маврикия Николаевича.
— Постойте, Степан Трофимович, — воротилась она вдруг к нему, — постойте, бедняжка, дайте я вас перекрещу.
Может быть, вас бы лучше связать, но я уж лучше вас перекрещу.
Помолитесь и вы за «бедную» Лизу — так, немножко, не утруждайте себя очень.
Маврикий Николаевич, отдайте этому ребенку его зонтик, отдайте непременно.
Вот так… Пойдемте же! Пойдемте же!
Прибытие их к роковому дому произошло именно в то самое мгновение, когда сбившаяся пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о Ставрогине и о том, как выгодно было ему зарезать жену.
Но все-таки, повторяю, огромное большинство продолжало слушать молча и неподвижно.
Выходили из себя лишь пьяные горланы да люди «срывающиеся», вроде как тот махавший руками мещанин.
Его все знали как человека даже тихого, но он вдруг как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным образом поражало его.
Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич.
Впервой я заметил Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия Николаевича даже сначала и не разглядел.
Кажется, был такой миг, что он от нее отстал шага на два за теснотой или его оттерли.
Лиза, прорывавшаяся сквозь толпу, не видя и не замечая ничего кругом себя, словно горячечная, словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на себя внимание: громко заговорили и вдруг завопили.
Тут кто-то крикнул:
«Это ставрогинская!»
И с другой стороны:
«Мало что убьют, глядеть придут!»
Вдруг я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опустилась чья-то рука; Лиза упала.
Раздался ужасный крик Маврикия Николаевича, рванувшегося на помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека.
Но в тот же самый миг обхватил его сзади обеими руками тот мещанин.
Несколько времени нельзя было ничего разглядеть в начавшейся свалке.