Готов донос, и, может быть, завтра же или сегодня в ночь вас перехватают.
Вот вам.
Известие верное.
Тут уже все разинули рты.
— Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку.
Доносчику известна вся тайна сети.
Вот что вы напрокудили!
— Наверно, Ставрогин! — крикнул Липутин.
— Как… почему Ставрогин? — как бы осекся вдруг Петр Степанович.
— Э, черт, — спохватился он тотчас же, — это Шатов!
Вам, кажется, всем уже теперь известно, что Шатов в свое время принадлежал делу.
Я должен открыть, что, следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я, к удивлению, узнал, что для него не тайна и устройство сети, и… одним словом, всё.
Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех.
До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его.
Теперь вы этим пожаром его развязали: он потрясен и уже не колеблется.
Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели и политические преступники.
— Верно ли?
Почему Шатов знает?
Волнение было неописанное.
— Всё совершенно верно.
Я не вправе вам объявить пути мои и как открывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу подействовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит донос, — но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак, вы можете считать себя обеспеченными до послезавтраго утра.
Все молчали.
— Да отправить же его наконец к черту! — первый крикнул Толкаченко.
— И давно бы надо сделать! — злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.
— Но как сделать? — пробормотал Липутин.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план.
Он состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи, и — «уж там и распорядиться».
Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.
— Всё так, — нетвердо заметил Липутин, — но так как опять… новое приключение в том же роде… то слишком уж поразит умы.
— Без сомнения, — подтвердил Петр Степанович, — но и это предусмотрено.
Есть средство вполне отклонить подозрение.
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении застрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему продиктуют. (Одним словом, всё, что уже известно читателю.)
— Твердое его намерение лишить себя жизни — философское, а по-моему, сумасшедшее — стало известно там(продолжал разъяснять Петр Степанович).
Тамне теряют ни волоска, ни пылинки, всё идет в пользу общего дела.
Предвидя пользу и убедившись, что намерение его совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался исполнить (и исполнил), и, сверх того, обязали его уже известным вам обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут.
Он всё обещал.
Заметьте, что он принадлежит делу на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу.
Завтра, после Шатова, я продиктую ему записку, что причина смерти Шатова он.
Это будет очень вероятно: они были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и всё это будет в записке объяснено… и… и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях и, пожалуй, отчасти пожар.
Об этом, впрочем, я подумаю.
Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.
Раздались сомнения.
Повесть показалась фантастическою.
О Кириллове, впрочем, все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.
— Вдруг он раздумает и не захочет, — сказал Шигалев, — так или этак, а все-таки он сумасшедший, стало быть, надежда неточная.
— Не беспокойтесь, господа, он захочет, — отрезал Петр Степанович.
— По уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же.
Я приглашаю Липутина идти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа, возвратясь, сообщит, если надо сегодня же, правду ли я вам говорил или нет.
Впрочем, — оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с такими людишками, — впрочем, действуйте как вам угодно.
Если вы не решитесь, то союз расторгнут, — но единственно по факту вашего непослушания и измены.