Впрочем, он еще красивый мужчина… Одним словом, Степан Трофимович, которого ты всегда уважала.
Ну?
Даша посмотрела еще вопросительнее и на этот раз не только с удивлением, но и заметно покраснела.
— Стой, молчи; не спеши!
Хоть у тебя и есть деньги, по моему завещанию, но умри я, что с тобой будет, хотя бы и с деньгами?
Тебя обманут и деньги отнимут, ну и погибла.
А за ним ты жена известного человека.
Смотри теперь с другой стороны: умри я сейчас, — хоть я и обеспечу его, — что с ним будет?
А на тебя-то уж я понадеюсь.
Стой, я не договорила: он легкомыслен, мямля, жесток, эгоист, низкие привычки, но ты его цени, во-первых, уж потому, что есть и гораздо хуже.
Ведь не за мерзавца же какого я тебя сбыть с рук хочу, ты уж не подумала ли чего?
А главное, потому что я прошу, потому и будешь ценить, — оборвала она вдруг раздражительно, — слышишь?
Что же ты уперлась?
Даша всё молчала и слушала.
— Стой, подожди еще.
Он баба — но ведь тебе же лучше.
Жалкая, впрочем, баба; его совсем не стоило бы любить женщине.
Но его стоит за беззащитность его любить, и ты люби его за беззащитность.
Ты ведь меня понимаешь?
Понимаешь?
Даша кивнула головой утвердительно.
— Я так и знала, меньше не ждала от тебя.
Он тебя любить будет, потому что должен, должен; он обожать тебя должен! — как-то особенно раздражительно взвизгнула Варвара Петровна.
— А впрочем, он и без долгу в тебя влюбится, я ведь знаю его.
К тому же я сама буду тут.
Не беспокойся, я всегда буду тут.
Он станет на тебя жаловаться, он клеветать на тебя начнет, шептаться будет о тебе с первым встречным, будет ныть, вечно ныть; письма тебе будет писать из одной комнаты в другую, в день по два письма, но без тебя все-таки не проживет, а в этом и главное.
Заставь слушаться; не сумеешь заставить — дура будешь.
Повеситься захочет, грозить будет — не верь; один только вздор!
Не верь, а все-таки держи ухо востро, неровен час и повесится: с этакими-то и бывает; не от силы, а от слабости вешаются; а потому никогда не доводи до последней черты, — и это первое правило в супружестве.
Помни тоже, что он поэт.
Слушай, Дарья: нет выше счастья, как собою пожертвовать.
И к тому же ты мне сделаешь большое удовольствие, а это главное.
Ты не думай, что я по глупости сейчас сбрендила; я понимаю, что говорю.
Я эгоистка, будь и ты эгоисткой.
Я ведь не неволю; всё в твоей воле, как скажешь, так и будет.
Ну, что ж уселась, говори что-нибудь!
— Мне ведь всё равно, Варвара Петровна, если уж непременно надобно замуж выйти, — твердо проговорила Даша.
— Непременно?
Ты на что это намекаешь? — строго и пристально посмотрела на нее Варвара Петровна.
Даша молчала, ковыряя в пяльцах иголкой.
— Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда, что я непременно теперь тебя вздумала замуж выдать, но это не по необходимости, а потому только, что мне так придумалось, и за одного только Степана Трофимовича.
Не будь Степана Трофимовича, я бы и не подумала тебя сейчас выдавать, хоть тебе уж и двадцать лет… Ну?
— Я как вам угодно, Варвара Петровна.
— Значит, согласна!
Стой, молчи, куда торопишься, я не договорила: по завещанию тебе от меня пятнадцать тысяч рублей положено.
Я их теперь же тебе выдам, после венца.
Из них восемь тысяч ты ему отдашь, то есть не ему, а мне.
У него есть долг в восемь тысяч; я и уплачу, но надо, чтоб он знал, что твоими деньгами.
Семь тысяч останутся у тебя в руках, отнюдь ему не давай ни рубля никогда.