Но когда она поглядела на него этим измученным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть, обижено.
Сердце его замерло.
Он с болью вгляделся в ее черты: давно уже исчез с этого усталого лица блеск первой молодости.
Правда, она всё еще была хороша собой — в его глазах, как и прежде, красавица. (На самом деле это была женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего (выше Шатова), с темно-русыми пышными волосами, с бледным овальным лицом, большими темными глазами, теперь сверкавшими лихорадочным блеском.) Но легкомысленная, наивная и простодушная прежняя энергия, столь ему знакомая, сменилась в ней угрюмою раздражительностию, разочарованием, как бы цинизмом, к которому она еще не привыкла и которым сама тяготилась.
Но главное, она была больна, это разглядел он ясно.
Несмотря на весь свой страх пред нею, он вдруг подошел и схватил ее за обе руки:
— Marie… знаешь… ты, может быть, очень устала, ради бога, не сердись… Если бы ты согласилась, например, хоть чаю, а?
Чай очень подкрепляет, а?
Если бы ты согласилась!..
— Чего тут согласилась, разумеется соглашусь, какой вы по-прежнему ребенок.
Если можете, дайте.
Как у вас тесно!
Как у вас холодно!
— О, я сейчас дров, дров… дрова у меня есть! — весь заходил Шатов, — дрова… то есть, но… впрочем, и чаю сейчас, — махнул он рукой, как бы с отчаянною решимостию, и схватил фуражку.
— Куда ж вы?
Стало быть, нет дома чаю?
— Будет, будет, будет, сейчас будет всё… я… — Он схватил с полки револьвер.
— Я продам сейчас этот револьвер… или заложу…
— Что за глупости и как это долго будет!
Возьмите, вот мои деньги, коли у вас нет ничего, тут восемь гривен, кажется; всё.
У вас точно в помешанном доме.
— Не надо, не надо твоих денег, я сейчас, в один миг, я и без револьвера…
И он бросился прямо к Кириллову.
Это было, вероятно, еще часа за два до посещения Кириллова Петром Степановичем и Липутиным.
Шатов и Кириллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встречаясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они «пролежали» вместе в Америке.
— Кириллов, у вас всегда чай; есть у вас чай и самовар?
Кириллов, ходивший по комнате (по обыкновению своему, всю ночь из угла в угол), вдруг остановился и пристально посмотрел на вбежавшего, впрочем без особого удивления.
— Чай есть, сахар есть и самовар есть.
Но самовара не надо, чай горячий.
Садитесь и пейте просто.
— Кириллов, мы вместе лежали в Америке… Ко мне пришла жена… Я… Давайте чаю… Надо самовар.
— Если жена, то надо самовар.
Но самовар после.
У меня два.
А теперь берите со стола чайник.
Горячий, самый горячий.
Берите всё; берите сахар; весь.
Хлеб… Хлеба много; весь.
Есть телятина.
Денег рубль.
— Давай, друг, отдам завтра!
Ах, Кириллов!
— Это та жена, которая в Швейцарии?
Это хорошо.
И то, что вы так вбежали, тоже хорошо.
— Кириллов! — вскричал Шатов, захватывая под локоть чайник, а в обе руки сахар и хлеб, — Кириллов!
Если б… если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред… о, какой бы вы были человек, Кириллов!
— Видно, что вы любите жену после Швейцарии.
Это хорошо, если после Швейцарии.
Когда надо чаю, приходите опять.