О несчастные, о невинные!..
И однако, в самом деле здесь холодно…»
Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь.
«Дрова тут, можно принести, не разбудить бы только.
Впрочем, можно.
А как решить насчет телятины?
Встанет, может быть, захочет кушать… Ну, это после; Кириллов всю ночь не спит.
Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей, верно, холодно, ах, холодно!»
И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена.
Он вдруг отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто и, оставшись в стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.
Зажигание дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени.
Прошло два-три часа.
И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и Липутин.
Наконец и он задремал в углу.
Раздался ее стон; она пробудилась, она звала его; он вскочил как преступник.
— Marie! Я было заснул… Ах, какой я подлец, Marie!
Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится, и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе:
— Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы не разбудить меня?
Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в тягость?
— Как мог я разбудить тебя, Marie?
— Могли; должны были!
Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу.
Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение.
Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями?
Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в углу на стульях…
— Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.
— Ну так просто на полу.
Ведь вам же самому придется спать на полу.
Я хочу на полу, сейчас, сейчас!
Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель.
Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки, захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке.
Так продолжалось с минуту.
— Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый, очень… Я бы сбегал к нему.
— Вздор!
— Как вздор?
Скажи, Marie, что у тебя болит?
А то бы можно припарки… на живот например… Это я и без доктора могу… А то горчичники.
— Что ж это? — странно спросила она, подымая голову и испуганно смотря на него.
— То есть что именно, Marie? — не понимал Шатов, — про что ты спрашиваешь?
О боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.
— Эх, отстаньте, не ваше дело понимать.
Да и было бы очень смешно… — горько усмехнулась она.
— Говорите мне про что-нибудь.
Ходите по комнате и говорите.
Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно прошу вас в пятисотый раз!
Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.
— Тут — не рассердись, Marie, умоляю тебя, — тут есть телятина, недалеко, и чай… Ты так мало давеча скушала…
Она брезгливо и злобно замахала рукой.
Шатов в отчаянии прикусил язык.
— Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных началах ассоциации.