Где я достану такую сумму?
— У тебя всегда деньги есть; я тебе сбавил десять рублей, но ты известный жиденок.
— Приходите послезавтра, — слышите, послезавтра утром, ровно в двенадцать часов, и я всё отдам, всё, не правда ли?
Шатов в третий раз неистово застучал в раму:
— Давай десять рублей, а завтра чем свет утром пять.
— Нет, послезавтра утром пять, а завтра, ей-богу, не будет.
Лучше и не приходите, лучше не приходите.
— Давай десять; о, подлец!
— За что же вы так ругаетесь?
Подождите, надобно засветить; вы вот стекло выбили… Кто по ночам так ругается?
Вот! — протянул он из окна бумажку.
Шатов схватил — бумажка была пятирублевая.
— Ей-богу, не могу, хоть зарежьте, не могу, послезавтра две могу, а теперь ничего не могу.
— Не уйду! — заревел Шатов.
— Ну вот берите, вот еще, видите еще, а больше не дам.
Ну хоть орите во всё горло, не дам, ну хоть что бы там ни было, не дам; не дам и не дам!
Он был в исступлении, в отчаянии, в поту.
Две кредитки, которые он еще выдал, были рублевые.
Всего скопилось у Шатова семь рублей.
— Ну черт с тобой, завтра приду.
Изобью тебя, Лямшин, если не приготовишь восьми рублей.
«А дома-то меня не будет, дурак!» — быстро подумал про себя Лямшин.
— Стойте, стойте! — неистово закричал он вслед Шатову, который уже побежал.
— Стойте, воротитесь.
Скажите, пожалуйста, это правду вы сказали, что к вам воротилась жена?
— Дурак! — плюнул Шатов и побежал что было мочи домой.
IV
Замечу, что Арина Прохоровна ничего не знала о вчерашних намерениях, принятых в заседании.
Виргинский, возвратясь домой, пораженный и ослабевший, не осмелился сообщить ей принятое решение; но все-таки не утерпел и открыл половину, — то есть всё известие, сообщенное Верховенским о непременном намерении Шатова донести; но тут же заявил, что не совсем доверяет известию.
Арина Прохоровна испугалась ужасно.
Вот почему, когда прибежал за нею Шатов, она, несмотря на то что была утомлена, промаявшись с одною родильницей всю прошлую ночь, немедленно решилась пойти.
Она всегда была уверена, что «такая дрянь, как Шатов, способен на гражданскую подлость»; но прибытие Марьи Игнатьевны подводило дело под новую точку зрения.
Испуг Шатова, отчаянный тон его просьб, мольбы о помощи обозначали переворот в чувствах предателя: человек, решившийся даже предать себя, чтобы только погубить других, кажется, имел бы другой вид и тон, чем представлялось в действительности.
Одним словом, Арина Прохоровна решилась рассмотреть всё сама, своими глазами.
Виргинский остался очень доволен ее решимостью — как будто пять пудов с него сняли!
У него даже родилась надежда: вид Шатова показался ему в высшей степени несоответственным предположению Верховенского…
Шатов не ошибся; возвратясь, он уже застал Арину Прохоровну у Marie.
Она только что приехала, с презрением прогнала Кириллова, торчавшего в низу лестницы; наскоро познакомилась с Marie, которая за прежнюю знакомую ее не признала; нашла ее в «сквернейшем положении», то есть злобною, расстроенною и в «самом малодушном отчаянии», и — в каких-нибудь пять минут одержала решительный верх над всеми ее возражениями.
— Чего вы наладили, что не хотите дорогой акушерки? — говорила она в ту самую минуту, как входил Шатов.
— Совершенный вздор, фальшивые мысли от ненормальности вашего положения.
С помощью простой какой-нибудь старухи, простонародной бабки, вам пятьдесят шансов кончить худо; а уж тут хлопот и расходов будет больше, чем с дорогою акушеркой.
Почему вы знаете, что я дорогая акушерка?
Заплатите после, я с вас лишнего не возьму, а за успех поручусь; со мной не умрете, не таких видывала.
Да и ребенка хоть завтра же вам отправлю в приют, а потом в деревню на воспитание, тем и дело с концом.
А там вы выздоравливаете, принимаетесь за разумный труд и в очень короткий срок вознаграждаете Шатова за помещение и расходы, которые вовсе будут не так велики…
— Я не то… Я не вправе обременять…
— Рациональные и гражданские чувства, но поверьте, что Шатов ничего почти не истратит, если захочет из фантастического господина обратиться хоть капельку в человека верных идей.
Стоит только не делать глупостей, не бить в барабан, не бегать высуня язык по городу.
Не держать его за руки, так он к утру подымет, пожалуй, всех здешних докторов; поднял же всех собак у меня на улице.
Докторов не надо, я уже сказала, что ручаюсь за всё.