Стало быть, мы находились в таком настроении духа, что даже и курицу…
— Я ел, и не ваше дело; молчите!
— О, конечно, и притом всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как полагаю, уже не нужна… а?
— Ешьте, если можете.
— Вот благодарю, а потом и чаю.
Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву.
Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться.
— Однако, — вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть, — однако о деле-то?
Так мы не отступим, а?
А бумажка?
— Я определил в эту ночь, что мне всё равно.
Напишу.
О прокламациях?
— Да, и о прокламациях.
Я, впрочем, продиктую.
Вам ведь всё равно.
Неужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту?
— Не твое дело.
— Не мое, конечно.
Впрочем, всего только несколько строк: что вы с Шатовым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скрывавшегося в вашей квартире.
Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный.
Видите, я совершенно с вами откровенен.
— Шатова?
Зачем Шатова?
Ни за что про Шатова.
— Вот еще, вам-то что?
Повредить ему уже не можете.
— К нему жена пришла.
Она проснулась и присылала у меня: где он?
— Она к вам присылала справиться, где он?
Гм, это неладно.
Пожалуй, опять пришлет; никто не должен знать, что я тут…
Петр Степанович забеспокоился.
— Она не узнает, спит опять; у ней бабка, Арина Виргинская.
— То-то и… не услышит, я думаю?
Знаете, запереть бы крыльцо.
— Ничего не услышит.
А Шатов если придет, я вас спрячу в ту комнату.
— Шатов не придет; и вы напишете, что вы поссорились за предательство и донос… нынче вечером… и причиной его смерти.
— Он умер! — вскричал Кириллов, вскакивая с дивана.
— Сегодня в восьмом часу вечера или, лучше, вчера в восьмом часу вечера, а теперь уже первый час.
— Это ты убил его!..
И я это вчера предвидел!
— Еще бы не предвидеть!
Вот из этого револьвера (он вынул револьвер, по-видимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове). – Странный вы, однако, человек, Кириллов, ведь вы сами знали, что этим должно было кончиться с этим глупым человеком.
Чего же тут еще предвидеть?
Я вам в рот разжевывал несколько раз.
Шатов готовил донос: я следил; оставить никак нельзя было.
Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому…
— Молчи!