Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо!
— И за то и еще за другое. За многое другое; впрочем, без всякой злобы.
Чего же вскакивать?
Чего же фигуры-то строить?
Ого! Да мы вот как!..
Он вскочил и поднял пред собою револьвер.
Дело в том, что Кириллов вдруг захватил с окна свой револьвер, еще с утра заготовленный и заряженный.
Петр Степанович стал в позицию и навел свое оружие на Кириллова.
Тот злобно рассмеялся.
— Признайся, подлец, что ты взял револьвер потому, что я застрелю тебя… Но я тебя не застрелю… хотя… хотя…
И он опять навел свой револьвер на Петра Степановича, как бы примериваясь, как бы не в силах отказаться от наслаждения представить себе, как бы он застрелил его.
Петр Степанович, всё в позиции, выжидал, выжидал до последнего мгновения, не спуская курка, рискуя сам прежде получить пулю в лоб: от «маньяка» могло статься.
Но «маньяк» наконец опустил руку, задыхаясь и дрожа и не в силах будучи говорить.
— Поиграли и довольно, — опустил оружие и Петр Степанович.
— Я так и знал, что вы играете; только, знаете, вы рисковали: я мог спустить.
И он довольно спокойно уселся на диван и налил себе чаю, несколько трепетавшею, впрочем, рукой.
Кириллов положил револьвер на стол и стал ходить взад и вперед.
— Я не напишу, что убил Шатова и… ничего теперь не напишу.
Не будет бумаги!
— Не будет?
— Не будет.
— Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степанович.
— Я, впрочем, это предчувствовал.
Знайте, что вы меня не берете врасплох.
Как хотите, однако.
Если б я мог вас заставить силой, то я бы заставил.
Вы, впрочем, подлец, — всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович.
— Вы тогда у нас денег просили и наобещали три короба… Только я все-таки не выйду без результата, увижу по крайней мере, как вы сами-то себе лоб раскроите.
— Я хочу, чтобы ты вышел сейчас, — твердо остановился против него Кириллов.
— Нет, уж это никак-с, — схватился опять за револьвер Петр Степанович, — теперь, пожалуй, вам со злобы и с трусости вздумается всё отложить и завтра пойти донести, чтоб опять деньжонок добыть; за это ведь заплатят.
Черт вас возьми, таких людишек, как вы, на всё хватит!
Только не беспокойтесь, я всё предвидел: я не уйду, не раскроив вам черепа из этого револьвера, как подлецу Шатову, если вы сами струсите и намерение отложите, черт вас дери!
— Тебе хочется непременно видеть и мою кровь?
— Я не по злобе, поймите; мне всё равно.
Я потому, чтобы быть спокойным за наше дело.
На человека положиться нельзя, сами видите.
Я ничего не понимаю, в чем у вас там фантазия себя умертвить.
Не я это вам выдумал, а вы сами еще прежде меня и заявили об этом первоначально не мне, а членам за границей.
И заметьте, никто из них у вас не выпытывал, никто из них вас и не знал совсем, а сами вы пришли откровенничать, из чувствительности.
Ну что ж делать, если на этом был тогда же основан, с вашего же согласия и предложения (заметьте это себе: предложения!), некоторый план здешних действий, которого теперь изменить уже никак нельзя.
Вы так себя теперь поставили, что уже слишком много знаете лишнего.
Если сбрендите и завтра доносить отправитесь, так ведь это, пожалуй, нам и невыгодно будет, как вы об этом думаете?
Нет-с; вы обязались, вы слово дали, деньги взяли.
Этого вы никак не можете отрицать…
Петр Степанович сильно разгорячился, но Кириллов давно уж не слушал.
Он опять в задумчивости шагал по комнате.
— Мне жаль Шатова, — сказал он, снова останавливаясь пред Петром Степановичем.
— Да ведь и мне жаль, пожалуй, и неужто…
— Молчи, подлец! — заревел Кириллов, сделав страшное и недвусмысленное движение, — убью!
— Ну, ну, ну, солгал, согласен, вовсе не жаль; ну довольно же, довольно! — опасливо привскочил, выставив вперед руку, Петр Степанович.