— Нет, я сам угадал: Ставрогин если верует, то не верует, что он верует.
Если же не верует, то не верует, что он не верует.
— Ну, у Ставрогина есть и другое, поумнее этого… — сварливо пробормотал Петр Степанович, с беспокойством следя за оборотом разговора и за бледным Кирилловым.
«Черт возьми, не застрелится, — думал он, — всегда предчувствовал; мозговой выверт и больше ничего; экая шваль народ!»
— Ты последний, который со мной: я бы не хотел с тобой расстаться дурно, — подарил вдруг Кириллов.
Петр Степанович не сейчас ответил.
«Черт возьми, это что ж опять?» — подумал он снова.
— Поверьте, Кириллов, что я ничего не имею против вас, как человека лично, и всегда…
— Ты подлец и ты ложный ум.
Но я такой же, как и ты, и застрелю себя, а ты останешься жив.
— То есть вы хотите сказать, что я так низок, что захочу остаться в живых.
Он еще не мог разрешить, выгодно или невыгодно продолжать в такую минуту такой разговор, и решился «предаться обстоятельствам».
Но тон превосходства и нескрываемого всегдашнего к нему презрения Кириллова всегда и прежде раздражал его, а теперь почему-то еще больше прежнего. Потому, может быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть (все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то вроде уже получеловека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить высокомерия.
— Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?
— Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, — не слыхал его замечания Кириллов.
— Гм, положим, это идея, но…
— Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить.
Молчи, ты не поймешь ничего.
Если нет бога, то я бог.
— Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?
— Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу.
Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.
— Своеволие?
А почему обязаны?
— Потому что вся воля стала моя.
Неужели никто на всей планете, кончив бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте?
Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть.
Я хочу заявить своеволие.
Пусть один, но сделаю.
— И делайте.
— Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия — это убить себя самому.
— Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц.
— С причиною.
Но безо всякой причины, а только для своеволия — один я.
«Не застрелится», — мелькнуло опять у Петра Степановича.
— Знаете что, — заметил он раздражительно, — я бы на вашем месте, чтобы показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя.
Полезным могли бы стать.
Я укажу кого, если не испугаетесь.
Тогда, пожалуй, и не стреляйтесь сегодня.
Можно сговориться.
— Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом весь ты.
Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью.
«Своим умом дошел», — злобно проворчал Петр Степанович.
— Я обязан неверие заявить, — шагал по комнате Кириллов.
— Для меня нет выше идеи, что бога нет.
За меня человеческая история.
Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор.
Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога.
Пусть узнают раз навсегда.
«Не застрелится», — тревожился Петр Степанович.