— Кому узнавать-то? — поджигал он.
— Тут я да вы; Липу-тину, что ли?
— Всем узнавать; все узнают.
Ничего нет тайного, что бы не сделалось явным.
Вот Онсказал.
И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым горела лампада.
Петр Степанович совсем озлился.
— В Него-то, стало быть, всё еще веруете и лампадку зажгли; уж не на «всякий ли случай»?
Тот промолчал.
— Знаете что, по-моему, вы веруете, пожалуй, еще больше попа.
— В кого?
В Него?
Слушай, — остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой.
— Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста.
Один на кресте до того веровал, что сказал другому:
«Будешь сегодня со мною в раю».
Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения.
Не оправдывалось сказанное.
Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить.
Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие.
Не было ни прежде, ни после Емутакого же, и никогда, даже до чуда.
В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда.
А если так, если законы природы не пожалели и Этого,даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Егожить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке.
Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль.
Для чего же жить, отвечай, если ты человек?
— Это другой оборот дела.
Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно.
Но позвольте, ну, а если вы бог?
Если кончилась ложь и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний бог?
— Наконец-то ты понял! — вскричал Кириллов восторженно.
— Стало быть, можно же понять, если даже такой, как ты, понял!
Понимаешь теперь, что всё спасение для всех — всем доказать эту мысль.
Кто докажет?
Я!
Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же?
Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам.
Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе.
Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет?
Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать.
Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязанзаявить своеволие.
Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие.
Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своевольничал с краю, как школьник.
Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь.
Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую.
Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу.
Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак.
Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего — Своеволие!
Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою.
Ибо она очень страшна.
Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.