Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжелый.
Он был как в горячке.
Петр Степанович подумал было, что он сейчас упадет.
— Давай перо! — вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в решительном вдохновении.
— Диктуй, всё подпишу.
И что Шатова убил, подпишу.
Диктуй, пока мне смешно.
Не боюсь мыслей высокомерных рабов!
Сам увидишь, что всё тайное станет явным!
А ты будешь раздавлен… Верую! Верую!
Петр Степанович схватился с места и мигом подал чернильницу, бумагу и стал диктовать, ловя минуту и трепеща за успех.
«Я, Алексей Кириллов, объявляю…»
— Стой! Не хочу!
Кому объявляю?
Кириллов трясся как в лихорадке.
Это объявление и какая-то особенная внезапная мысль о нем, казалось, вдруг поглотила его всего, как будто какой-то исход, куда стремительно ударился, хоть на минутку, измученный дух его:
— Кому объявляю?
Хочу знать, кому?
— Никому, всем, первому, который прочтет.
К чему определенность?
Всему миру!
— Всему миру?
Браво!
И чтобы не надо раскаяния.
Не хочу, чтобы раскаиваться; и не хочу к начальству!
— Да нет же, не надо, к черту начальство! да пишите же, если вы серьезно!.. – истерически прикрикнул Петр Степанович.
— Стой! я хочу сверху рожу с высунутым языком.
— Э, вздор! — озлился Петр Степанович. — И без рисунка можно всё это выразить одним тоном.
— Тоном?
Это хорошо.
Да, тоном, тоном!
Диктуй тоном.
«Я, Алексей Кириллов, — твердо и повелительно диктовал Петр Степанович, нагнувшись над плечом Кириллова и следя за каждою буквой, которую тот выводил трепетавшею от волнения рукой, — я, Кириллов, объявляю, что сегодня … октября, ввечеру, в восьмом часу, убил студента Шатова, за предательство, в парке, и за донос о прокламациях и о Федьке, который у нас обоих, в доме Филиппова, тайно квартировал и ночевал десять дней.
Убиваю же сам себя сегодня из револьвера не потому, что раскаиваюсь и вас боюсь, а потому, что имел за границей намерение прекратить свою жизнь».
— Только? — с удивлением и с негодованием воскликнул Кириллов.
— Ни слова больше! — махнул рукой Петр Степанович, норовя вырвать у него документ.
— Стой! — крепко наложил на бумагу свою руку Кириллов, — стой, вздор!
Я хочу, с кем убил.
Зачем Федька?
А пожар?
Я всё хочу и еще изругать хочу, тоном, тоном!
— Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! — почти умолял Петр Степанович, трепеща, чтоб он не разодрал бумагу. — Чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками.
Надо правды только уголок показать, ровно настолько, чтоб их раздразнить.
Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то, конечно, поверят больше, чем нам, а ведь это всего лучше, всего лучше!
Давайте; великолепно и так; давайте, давайте!
И он всё старался вырвать бумагу.
Кириллов, выпуча глаза, слушал и как бы старался сообразить, но, кажется, он переставал понимать.
— Э, черт! — озлился вдруг Петр Степанович, — да он еще и не подписал! что ж вы глаза-то выпучили, подписывайте!
— Я хочу изругать… — пробормотал Кириллов, однако взял перо и подписался.
— Я хочу изругать…