— Подпишите: Vive la r?publique, и довольно.
— Браво! — почти заревел от восторга Кириллов. — Vive la r?publique d?mocratique, sociale et universelle ou la mort!..
Нет, нет, не так.
— Libert?, ?galit?, fraternit? ou la mort!
Вот это лучше, это лучше, — написал он с наслаждением под подписью своего имени.
— Довольно, довольно, — всё повторял Петр Степанович.
— Стой, еще немножко… Я, знаешь, подпишу еще раз по-французски: «de Kiriloff, gentilhomme russe et citoyen du monde».
Ха-ха-ха! — залился он хохотом.
— Нет, нет, нет, стой, нашел всего лучше, эврика: gentilhomme-s?minariste russe et citoyen du monde civilis?! — вот что лучше всяких… — вскочил он с дивана и вдруг быстрым жестом схватил с окна револьвер, выбежал с ним в другую комнату и плотно притворил за собою дверь.
Петр Степанович постоял с минуту в раздумье, глядя на дверь.
«Если сейчас, так, пожалуй, и выстрелит, а начнет думать — ничего не будет».
Он взял пока бумажку, присел и переглядел ее снова.
Редакция объявления опять ему понравилась:
«Чего же пока надо?
Надо, чтобы на время совсем их сбить с толку и тем отвлечь.
Парк?
В городе нет парка, ну и дойдут своим умом, что в Скворешниках.
Пока будут доходить, пройдет время, пока искать — опять время, а отыщут труп — значит, правда написана; значит, и всё правда, значит, и про Федьку правда.
А что такое Федька? Федька — это пожар, это Лебядкины: значит, всё отсюда, из дому Филипповых и выходило, а они-то ничего не видали, а они-то всё проглядели, — это уж их совсем закружит!
Про нашихи в голову не войдет; Шатов, да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они убили друг друга — вот еще им вопросик.
Э, черт, да выстрела-то не слышно!..»
Он хоть и читал и любовался редакцией, но каждый миг с мучительным беспокойством прислушивался и — вдруг озлился.
Тревожно взглянул он на часы; было поздненько; и минут десять, как тот ушел… Схватив свечку, он направился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов.
У самых дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через двадцать совсем догорит, а другой нет.
Он взялся за замок и осторожно прислушался, не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему.
Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже всё утихло — опять мертвая тишина.
Долго стоял он в нерешимости со свечой в руке.
В ту секунду, как отворял, он очень мало мог разглядеть, но, однако, мелькнуло лицо Кириллова, стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к нему кинулся.
Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол, приготовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.
В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил!
«Стоял среди комнаты и думал, — проходило, как вихрь, в уме Петра Степановича. — К тому же темная, страшная комната… Он заревел и бросился — тут две возможности: или я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал курок, или… или он стоял и обдумывал, как бы меня убить.
Да, это так, он обдумывал… Он знает, что я не уйду, не убив его, если сам он струсит, — значит, ему надо убить меня прежде, чтобы я не убил его… И опять, опять там тишина!
Страшно даже: вдруг отворит дверь… Свинство в том, что он в бога верует, пуще чем поп… Ни за что не застрелится!..
Этих, которые “„своим умом дошли”, много теперь развелось.
Сволочь! фу, черт, свечка, свечка!
Догорит через четверть часа непременно… Надо кончить; во что бы ни стало надо кончить… Что ж, убить теперь можно… С этою бумагой никак не подумают, что я убил.
Его можно так сложить и приладить на полу с разряженным револьвером в руке, что непременно подумают, что он сам… Ах черт, как же убить?
Я отворю, а он опять бросится и выстрелит прежде меня.
Э, черт, разумеется промахнется!»
Так мучился он, трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности.
Наконец взял свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка.
Но вышло неловко: ручка щелкнула, призошел звук и скрип.
«Прямо выстрелит!» — мелькнуло у Петра Степановича.
Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил револьвер; но ни выстрела, ни крика… В комнате никого не было.
Он вздрогнул.
Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда.
Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого.
Вполголоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не откликнулся.
«Неужто в окно убежал?»
В самом деле, в одном окне отворена была форточка.