Степан Трофимович таращил глаза и трепетал.
Слышал всё, но ясно не мог сообразить.
Хотел заговорить, но всё обрывался голос.
Знал только, что всё так и будет, как она говорит, что возражать и не соглашаться дело пустое, а он женатый человек безвозвратно.
— Mais, ma bonne amie, в третий раз и в моих летах… и с таким ребенком! — проговорил он наконец.
— Mais c’est une enfant!
— Ребенок, которому двадцать лет, слава богу!
Не вертите, пожалуйста, зрачками, прошу вас, вы не на театре.
Вы очень умны и учены, но ничего не понимаете в жизни, за вами постоянно должна нянька ходить.
Я умру, и что с вами будет?
А она будет вам хорошею нянькой; это девушка скромная, твердая, рассудительная; к тому же я сама буду тут, не сейчас же умру.
Она домоседка, она ангел кротости.
Эта счастливая мысль мне еще в Швейцарии приходила.
Понимаете ли вы, если я сама вам говорю, что она ангел кротости! — вдруг яростно вскричала она.
— У вас сор, она заведет чистоту, порядок, все будет как зеркало… Э, да неужто же вы мечтаете, что я еще кланяться вам должна с таким сокровищем, исчислять все выгоды, сватать!
Да вы должны бы на коленях… О, пустой, пустой, малодушный человек!
— Но… я уже старик!
— Что значат ваши пятьдесят три года!
Пятьдесят лет не конец, а половина жизни.
Вы красивый мужчина, и сами это знаете.
Вы знаете тоже, как она вас уважает.
Умри я, что с нею будет?
А за вами она спокойна, и я спокойна.
У вас значение, имя, любящее сердце; вы получаете пенсион, который я считаю своею обязанностию.
Вы, может быть, спасете ее, спасете!
Во всяком случае, честь доставите.
Вы сформируете ее к жизни, разовьете ее сердце, направите мысли.
Нынче сколько погибают оттого, что дурно направлены мысли!
К тому времени поспеет ваше сочинение, и вы разом о себе напомните.
— Я именно, — пробормотал он, уже польщенный ловкою лестью Варвары Петровны, — я именно собираюсь теперь присесть за мои
«Рассказы из испанской истории»…
— Ну, вот видите, как раз и сошлось.
— Но… она?
Вы ей говорили?
— О ней не беспокойтесь, да и нечего вам любопытствовать.
Конечно, вы должны ее сами просить, умолять сделать вам честь, понимаете?
Но не беспокойтесь, я сама буду тут.
К тому же вы ее любите…
У Степана Трофимовича закружилась голова; стены пошли кругом.
Тут была одна страшная идея, с которою он никак не мог сладить.
— Excellente amie! — задрожал вдруг его голос, — я… я никогда не мог вообразить, что вы решитесь выдать меня… за другую… женщину!
— Вы не девица, Степан Трофимович; только девиц выдают, а вы сами женитесь, — ядовито прошипела Варвара Петровна.
— Oui, j’ai pris un mot ponr un autre.
Mais… c’est ?gal, — уставился он на нее с потерянным видом.
— Вижу, что c’est ?gal, — презрительно процедила она, — господи! да с ним обморок!
Настасья, Настасья! воды!
Но до воды не дошло.
Он очнулся.
Варвара Петровна взяла свой зонтик.
— Я вижу, что с вами теперь нечего говорить…