Ему всё казалось, что Петр Степанович как будто с ним тяготится и с нетерпением ждет остальных звонков.
— Вы так открыто на всех смотрите, — с некоторою робостью заметил он, как бы желая предупредить.
— Почему ж нет?
Мне еще нельзя прятаться.
Рано.
Не беспокойтесь.
Я вот только боюсь, чтобы не наслал черт Липутина; пронюхает и прибежит.
— Петр Степанович, они ненадежны, — решительно высказал Эркель.
— Липутин?
— Все, Петр Степанович.
— Вздор, теперь все связаны вчерашним.
Ни один не изменит.
Кто пойдет на явную гибель, если не потеряет рассудка?
— Петр Степанович, да ведь они потеряют рассудок.
Эта мысль уже, видимо, заходила в голову и Петру Степановичу, и потому замечание Эркеля еще более его рассердило:
— Не трусите ли и вы, Эркель?
Я на вас больше, чем на всех их, надеюсь.
Я теперь увидел, чего каждый стоит.
Передайте им все словесно сегодня же, я вам их прямо поручаю.
Обегите их с утра.
Письменную мою инструкцию прочтите завтра или послезавтра, собравшись, когда они уже станут способны выслушать… но поверьте, что они завтра же будут способны, потому что ужасно струсят и станут послушны, как воск… Главное, вы-то не унывайте.
— Ах, Петр Степанович, лучше, если б вы не уезжали!
— Да ведь я только на несколько дней; я мигом назад.
— Петр Степанович, — осторожно, но твердо вымолвил Эркель, — хотя бы вы и в Петербург.
Разве я не понимаю, что вы делаете только необходимое для общего дела.
— Я меньшего и не ждал от вас, Эркель.
Если вы догадались, что я в Петербург, то могли понять, что не мог же я сказать им вчера, в тот момент, что так далеко уезжаю, чтобы не испугать.
Вы видели сами, каковы они были.
Но вы понимаете, что я для дела, для главного и важного дела, для общего дела, а не для того, чтоб улизнуть, как полагает какой-нибудь Липутин.
— Петр Степанович, да хотя бы и за границу, ведь я пойму-с; я пойму, что вам нужно сберечь свою личность, потому что вы — всё, а мы — ничто.
Я пойму, Петр Степанович.
У бедного мальчика задрожал даже голос.
— Благодарю вас, Эркель… Ай, вы мне больной палец тронули (Эркель неловко пожал ему руку; больной палец был приглядно перевязан черною тафтой). – Но я вам положительно говорю еще раз, что в Петербург я только пронюхать и даже, может быть, всего только сутки, и тотчас обратно сюда.
Воротясь, я для виду поселюсь в деревне у Гаганова.
Если они полагают в чем-нибудь опасность, то я первый во главе пойду разделить ее.
Если же и замедлю в Петербурге, то в тот же миг дам вам знать… известным путем, а вы им.
Раздался второй звонок.
— А, значит, всего пять минут до отъезда.
Я, знаете, не желал бы, чтобы здешняя кучка рассыпалась.
Я-то не боюсь, обо мне не беспокойтесь; этих узлов общей сети у меня довольно, и мне нечего особенно дорожить; но и лишний узел ничему бы не помешал.
Впрочем, я за вас спокоен, хотя и оставляю вас почти одного с этими уродами: не беспокойтесь, не донесут, не посмеют… А-а, и вы сегодня? — крикнул он вдруг совсем другим, веселым голосом одному очень молодому человеку, весело подошедшему к нему поздороваться.
— Я не знал, что и вы тоже экстренным.
Куда, к мамаше?
Мамаша молодого человека была богатейшая помещица соседней губернии, а молодой человек приходился отдаленным родственником Юлии Михайловны и прогостил в нашем городе около двух недель.
— Нет, я подальше, я в Р… Часов восемь в вагоне прожить предстоит.
В Петербург? — засмеялся молодой человек.
— Почему вы предположили, что я так-таки в Петербург? — еще открытее засмеялся и Петр Степанович.
Молодой человек погрозил ему гантированным пальчиком.
— Ну да, вы угадали, — таинственно зашептал ему Петр Степанович, — я с письмами Юлии Михайловны и должен там обегать трех-четырех знаете каких лиц, черт бы их драл, откровенно говоря.
Чертова должность!