Но какого marchand?
Тут опять выскакивал этот второй, и уже самый страшный вопрос.
В сущности, не было для него ничего страшнее, чем се marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом деле.
Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать.
Большая дорога — это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца, — точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая.
В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея?
В подорожной конец идеи… Vive la grande route, а там что бог даст.
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее.
Большая дорога проходила в полуверсте от Скворешников, и — странно — он даже и не приметил сначала, как вступил на нее.
Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было для него в ту минуту невыносимо.
Мелкий дождь то переставал, то опять начинался; но он не замечал и дождя.
Не заметил тоже, как закинул себе сак за плечо и как от этого стало ему легче идти.
Должно быть, он прошел так версту или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся.
Старая, черная и изрытая колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими ветлами; направо — голое место, давным-давно сжатые нивы; налево — кусты, а далее за ними лесок.
И вдали — вдали едва приметная линия уходящей вкось железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было слышно.
Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение.
Беспредметно вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть.
Делая движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и дождь, распустил над собою зонтик.
Довольно долго сидел он так, изредка шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика.
Разные образы лихорадочной вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь в его уме.
«Lise, Lise, — думал он, — а с нею се Maurice … Странные люди… Но что же это за странный был там пожар, и про что они говорили, и какие убитые?..
Мне кажется, Stasie еще ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем… В карты?
Разве я проигрывал в карты людей?
Гм… у нас на Руси, во время так называемого крепостного права… Ах боже мой, а Федька?»
Он весь встрепенулся в испуге и осмотрелся кругом:
«Ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька; ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойников на большой дороге?
О боже, я тогда… Я тогда скажу ему всю правду, что я виноват… и что я десятьлет страдал за него, более чем он там в солдатах, и… и я ему отдам портмоне.
Гм, j’ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de m?me».
От страху он неизвестно почему закрыл зонтик и положил его подле себя.
Вдали, по дороге от города, показалась какая-то телега; он с беспокойством начал всматриваться:
«Gr?ce а Dieu это телега, и — едет шагом; это не может быть опасно.
Эти здешние заморенные лошаденки… Я всегда говорил о породе… Это Петр Ильич, впрочем, говорил в клубе про породу, а я его тогда обремизил, et puis, но что там сзади и… кажется, баба в телеге.
Баба и мужик — cela commence а ?tre rassurant.
Баба сзади, а мужик впереди — c’est tr?s rassurant.
Сзади у них к телеге привязана за рога корова, c’est rassurant au plus haut degr?».
Телега поровнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега.
Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича.
Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога.
Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофимовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже пропустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел догонять.
В соседстве телеги ему, естественно, показалось благонадежнее, но, догнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений.
Он шагал и, уж конечно, не подозревал, что для мужика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно встретить на большой дороге.
— Вы то есть из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? — не вытерпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее.
Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.
— Вы… вы ко мне обращаетесь? — с прискорбным удивлением пробормотал Степан Трофимович.
— Из купцов, надо-ть быть, — самоуверенно проговорил мужик.
Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.
— Нет, я не то что купец, я… я… moi c’est autre chose, — кое-как отпарировал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.
— Из господ, надо-ть быть, — решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.
— То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? — залюбопытствовала опять бабенка.
— Это… это вы меня спрашиваете?