«Je suis malade tout а fait, mais ce n’est pas trop mauvais d’?tre malade».
— He пожелаете ли приобрести? — раздался подле него тихий женский голос.
Он поднял глаза и, к удивлению, увидел пред собою одну даму — une dame et elle en avait l’air — лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах.
В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу.
Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович, — между прочим, портфель, на который, он помнил это, войдя, посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок.
Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.
— Eh… mais je crois que c’est l’Evangile; с величайшим удовольствием… А, я теперь понимаю… Vous ?tes ce qu’on appelle книгоноша; я читал неоднократно… Полтинник?
— По тридцати пяти копеек, — ответила книгоноша.
— С величайшим удовольствием.
Je n’ai rien contre l’Evangile, et… Я давно уже хотел перечитать…
У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге
«Vie de J?sus».
Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета — всё, что у него было.
Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о нем говорят.
Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой, так как он только что вернулся из города.
Говорили про поджог, про шпигулинских.
«Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил», — подумалось что-то Степану Трофимовичу.
— Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу?
Вот уж и не чаял совсем!..
Али не признали? — воскликнул один пожилой малый, с виду вроде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником.
Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.
— Извините, — пробормотал он, — я вас не совсем припоминаю…
— Запамятовали!
Да ведь я Анисим, Анисим Иванов.
Я у покойного господина Гаганова на службе состоял и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи Сергевны видывал.
Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил…
— Ах, да, помню тебя, Анисим, — улыбнулся Степан Трофимович.
— Ты здесь и живешь?
— А подле Спасова-с, в В — м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали.
Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать…
— Ну да, ну да.
— Вас увидав, обрадовался, милостивы до меня бывали-с, — восторженно улыбался Анисим.
— Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки… Никогда, кажись, не выезжали одни-с?
Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.
— Уж не к нам ли в Спасов-с?
— Да, я в Спасов.
Il me semble que tout le monde va а Spassof…
— Да уж не к Федору ли Матвеевичу?
То-то вам обрадуются.
Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно…
— Да, да, и к Федору Матвеевичу.
— Надо быть-с, надо быть-с.
То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали.
Глупый они народ-с.
— Я… Я это… Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я…
Пот пробивался у него на лбу и на висках.
— Надо быть-с, надо быть-с… — вслушивался с безжалостным любопытством Анисим.
Но Степан Трофимович не мог дольше вынести.
Он так сконфузился, что хотел было встать и уйти из избы.
Но подали самовар, и в ту же минуту воротилась выходившая куда-то книгоноша.