Здесь так хорошо, здесь лучше всего… Вы меня не оставите?
О, вы меня не оставили!
«Здесь», однако, было вовсе не так хорошо.
Он ничего не хотел знать из ее затруднений; голова его была полна одними фантазиями.
Свою же болезнь он считал чем-то мимолетным, пустяками, и не думал о ней вовсе, а думал только о том, как они пойдут и станут продавать «эти книжки».
Он просил ее почитать ему Евангелие.
— Я давно уже не читал… в оригинале.
А то кто-нибудь спросит, и я ошибусь; надо тоже все-таки приготовиться.
Она уселась подле него и развернула книжку.
— Вы прекрасно читаете, — прервал он ее с первой же строки.
— Я вижу, вижу, что я не ошибся! — прибавил он неясно, но восторженно.
И вообще он был в беспрерывном восторженном состоянии.
Она прочитала нагорную проповедь.
— Assez, assez, mon enfant, довольно… Неужто вы думаете, что этогоне довольно!
И он в бессилии закрыл глаза.
Он был очень слаб, но еще не терял сознания.
Софья Матвеевна поднялась было, полагая, что он хочет заснуть.
Но он остановил:
— Друг мой, я всю жизнь мою лгал.
Даже когда говорил правду. Я никогда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу… О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь?
И все, и все!
Savez-vous, я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь.
Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу.
Всего труднее в жизни жить и не лгать… и… и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно!
Но подождите, это всё потом… Мы вместе, вместе! — прибавил он с энтузиазмом.
— Степан Трофимович, — робко попросила Софья Матвеевна, — не послать ли в «губернию» за доктором?
Он ужасно был поражен.
— Зачем?
Est-ce que je suis si malade?
Mais rien de s?rieux.
И зачем нам посторонние люди?
Еще узнают и — что тогда будет?
Нет, нет, никто из посторонних, мы вместе, вместе!
— Знаете, — сказал он помолчав, — прочтите мне еще что-нибудь, так, на выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.
Софья Матвеевна развернула и стала читать.
— Где развернется, где развернется нечаянно, — повторил он.
— «И ангелу Лаодикийской церкви напиши…»
— Это что? что?
Это откуда?
— Это из Апокалипсиса.
— О, je m’en souviens, oui, l’Apocalypse.
Lisez, lisez, я загадал по книге о нашей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с ангела, с ангела…
— «И ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания божия.
Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч!
Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих.
Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».
— Это… и это в вашей книге! — воскликнул он, сверкая глазами и приподнимаясь с изголовья.
— Я никогда не знал этого великого места!
Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем толькотеплого.
О, я докажу.