Софья Матвеевна заикнулась было в испуге, что ей надо спешить.
— Некуда тебе спешить.
Книги твои все покупаю, а ты сиди здесь.
Молчи, без отговорок.
Ведь если б я не приехала, ты бы всё равно его не оставила?
— Ни за что бы их я не оставила-с, — тихо и твердо промолвила Софья Матвеевна, утирая глаза.
Доктора Зальцфиша привезли уже поздно ночью.
Это был весьма почтенный старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служебное место.
Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему «протежировать».
Он осмотрел больного внимательно, расспросил и осторожно объявил Варваре Петровне, что состояние «страждущего» весьма сомнительно, вследствие происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать «всего даже худшего».
Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степана Трофимовича, была глубоко потрясена, даже побледнела:
— Неужто никакой надежды?
— Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но…
Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра.
Лишь только больной открыл глаза и пришел в память (он всё пока был в памяти, хотя с каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом:
— Степан Трофимович, надо всё предвидеть.
Я послала за священником.
Вы обязаны исполнить долг…
Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа.
Он посмотрел с удивлением.
— Вздор, вздор! — возопила она, думая, что он уже отказывается.
— Теперь не до шалостей.
Довольно дурачились.
— Но… разве я так уже болен?
Он задумчиво согласился.
И вообще я с большим удивлением узнал потом от Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти.
Может быть, просто не поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками.
Он исповедовался и причастился весьма охотно.
Все, и Софья Матвеевна, и даже слуги, пришли поздравить его с приобщением святых таин.
Все до единого сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и побелевшие, вздрагивавшие губы.
— Oui, mes amis, и я удивляюсь только, что вы так… хлопочете.
Завтра я, вероятно, встану, и мы… отправимся… Toute cette c?r?monie … которой я, разумеется, отдаю всё должное… была…
— Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным, — быстро остановила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника.
— Как только обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы поддержать в нем веру.
Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного.
— В наше греховное время, — плавно начал священник, с чашкой чая в руках, — вера во всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженства, обетованного праведникам…
Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на губах его.
— Mon p?re, je vous remercie, et vous ?tes bien bon, mais…
— Совсем не mais, вовсе не mais! — воскликнула Варвара Петровна, срываясь со стула.
— Батюшка, — обратилась она к священнику, — это, это такой человек, это такой человек… его через час опять переисповедать надо будет!
Вот какой это человек!
Степан Трофимович сдержанно улыбнулся.
— Друзья мои, — проговорил он, — бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить…
В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенного таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры, но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо вразрез многому из его прежних убеждений.
— Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце.
И что дороже любви?
Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно?
Если я полюбил его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль?
Если есть бог, то и я бессмертен!
Voil? ma profession de foi.