Он писал теперь с юга России, где находился по чьему-то частному, но важному поручению и об чем-то там хлопотал.
Всё это было прекрасно, но, однако, где же взять остальные семь-восемь тысяч, чтобы составить приличный maximum цены за имение?
А что, если подымется крик и вместо величественной картины дойдет до процесса?
Что-то говорило Степану Трофимовичу, что чувствительный Петруша не отступится от своих интересов.
«Почему это, я заметил, — шепнул мне раз тогда Степан Трофимович, — почему это все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник… почему это?
Неужели тоже от сентиментальности?»
Я не знаю, есть ли правда в этом замечании Степана Трофимовича; я знаю только, что Петруша имел некоторые сведения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович знал, что тот имеет эти сведения.
Мне случалось тоже читать и Петрушины письма к отцу; писал он до крайности редко, раз в год и еще реже.
Только в последнее время, уведомляя о близком своем приезде, прислал два письма, почти одно за другим.
Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений, и так как отец с сыном еще с самого Петербурга были, по-модному, на ты, то и письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их имений.
И вдруг теперь эти восемь тысяч, разрешающие дело, вылетают из предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно почувствовать, что они ниоткуда более и не могут вылететь.
Разумеется, Степан Трофимович согласился.
Он тотчас же по ее уходе прислал за мной, а от всех других заперся на весь день.
Конечно, поплакал, много и хорошо говорил, много и сильно сбивался, сказал случайно каламбур и остался им доволен, потом была легкая холерина, — одним словом, всё произошло в порядке.
После чего он вытащил портрет своей уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки и жалобно начал взывать:
«Простишь ли ты меня?»
Вообще он был как-то сбит с толку.
С горя мы немножко и выпили.
Впрочем, он скоро и сладко заснул.
Наутро мастерски повязал себе галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться в зеркало.
Платок спрыснул духами, впрочем лишь чуть-чуть, и, только завидел Варвару Петровну в окно, поскорей взял другой платок, а надушенный спрятал под подушку.
— И прекрасно! — похвалила Варвара Петровна, выслушав его согласие.
— Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка, которому вы так редко внимаете в ваших частных делах.
Спешить, впрочем, нечего, — прибавила она, разглядывая узел его белого галстука, — покамест молчите, и я буду молчать.
Скоро день вашего рождения; я буду у вас вместе с нею.
Сделайте вечерний чай и, пожалуйста, без вина и без закусок; впрочем, я сама всё устрою.
Пригласите ваших друзей, — впрочем, мы вместе сделаем выбор.
Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы не то что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности.
А там недели через две и свадьба, по возможности без всякого шума… Даже обоим вам можно бы и уехать на время, тотчас из-под венца, хоть в Москву например.
Я тоже, может быть, с вами поеду… А главное, до тех пор молчите.
Степан Трофимович был удивлен.
Он заикнулся было, что невозможно же ему так, что надо же переговорить с невестой, но Варвара Петровна раздражительно на него накинулась:
— Это зачем?
Во-первых, ничего еще, может быть, и не будет…
— Как не будет! — пробормотал жених, совсем уже ошеломленный.
— Так.
Я еще посмотрю… А впрочем, всё так будет, как я сказала, и не беспокойтесь, я сама ее приготовлю.
Вам совсем незачем.
Всё нужное будет сказано и сделано, а вам туда незачем.
Для чего?
Для какой роли?
И сами не ходите и писем не пишите.
И ни слуху ни духу, прошу вас.
Я тоже буду молчать.
Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная.
Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее.
Увы, он решительно не понимал своего положения, и вопрос еще не представился ему с некоторых других точек зрения.
Напротив, явился какой-то новый тон, что-то победоносное и легкомысленное.
Он куражился.
— Это мне нравится! — восклицал он, останавливаясь предо мной и разводя руками.