Она затворилась у себя одна.
Был вечер; все устали и рано легли спать.
Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо.
Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже почивали, так что она не посмела разбудить.
Пришло не по почте, а в Скворешники через неизвестного человека к Алексею Егорычу.
А Алексей Егорыч тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в Скворешники.
Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела распечатать.
Она знала от кого: писал Николай Ставрогин.
Она прочла надпись на конверте:
«Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно».
Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в слоге русского барича, не совсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю европейскую свою образованность:
«Милая Дарья Павловна, Вы когда-то захотели ко мне “в сиделки” и взяли обещание прислать за вами, когда будет надо.
Я еду через два дня и не ворочусь.
Хотите со мной?
Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури, и этого никто не знает.
Там я уже купил маленький дом.
У меня еще есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно.
Я не хочу никогда никуда выезжать.
Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль.
Очень мрачное.
Я потому, что продавался маленький дом.
Если вам не понравится, я продам и куплю другой в другом месте.
Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом.
Это физически; а нравственно вы всё знаете; только всё ли?
Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не всё.
Даже вам не всё!
Кстати, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены.
Я с вами не виделся после того, а потому подтверждаю.
Виноват и пред Лизаветой Николаевной; но тут вы знаете; тут вы всё почти предсказали.
Лучше не приезжайте.
То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость.
Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь?
Мне вы милы, и мне, в тоске, было хорошо подле вас: при вас при одной я мог вслух говорить о себе.
Из этого ничего не следует.
Вы определили сами “„в сиделки” — это ваше выражение; к чему столько жертвовать?
Вникните тоже, что я вас не жалею, коли зову, и не уважаю, коли жду.
А между тем и зову и жду.
Во всяком случае, в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро.
В таком случае уеду один.
Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду.
Я не выбирал нарочно угрюмого места.
В России я ничем не связан — в ней мне всё так же чужое, как и везде.
Правда, я в ней более, чем в другом месте, не любил жить; но даже и в ней ничего не мог возненавидеть!
Я пробовал везде мою силу.
Вы мне советовали это, “„чтоб узнать себя”.
На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною.
На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата; я признался в браке публично.
Но к чему приложить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши ободрения в Швейцарии, которым поверил.
Я всё так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие.
Но и то и другое чувство по-прежнему всегда слишком мелко, а очень никогда не бывает.