Варвара Петровна пронзительно поглядела на него и не стала расспрашивать.
Мигом подали карету.
Поехала с Дашей.
Пока ехали, часто, говорят, крестилась.
На «своей половине» все двери были отперты, и нигде Николая Всеволодовича не оказалось.
— Уж не в мезонине ли-с? — осторожно произнес Фомушка.
Замечательно, что следом за Варварой Петровной на «свою половину» вошло несколько слуг; а остальные слуги все ждали в зале.
Никогда бы они не посмели прежде позволить себе такого нарушения этикета.
Варвара Петровна видела и молчала.
Взобрались и в мезонин.
Там было три комнаты; но ни в одной никого не нашли.
— Да уж не туда ли пошли-с? — указал кто-то на дверь в светелку.
В самом деле, всегда затворенная дверца в светелку была теперь отперта и стояла настежь.
Подыматься приходилось чуть не под крышу по деревянной, длинной, очень узенькой и ужасно крутой лестнице.
Там была тоже какая-то комнатка.
— Я не пойду туда.
С какой стати он полезет туда? — ужасно побледнела Варвара Петровна, озираясь на слуг.
Те смотрели на нее и молчали.
Даша дрожала.
Варвара Петровна бросилась по лесенке; Даша за нею; но едва вошла в светелку, закричала и упала без чувств.
Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей.
На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом:
«Никого не винить, я сам».
Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас.
Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен.
Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты.
Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство.