— Пойдемте сейчас домой, и я вам всё объясню! — вскричал я, силой поворачивая его к дому.
— Это он!
Степан Трофимович, это вы?
Вы? — раздался свежий, резвый, юный голос, как какая-то музыка подле нас.
Мы ничего не видали, а подле нас вдруг появилась наездница, Лизавета Николаевна, со своим всегдашним провожатым.
Она остановила коня.
— Идите, идите же скорее! — звала она громко и весело.
— Я двенадцать лет не видала его и узнала, а он… Неужто не узнаете меня?
Степан Трофимович схватил ее руку, протянутую к нему, и благоговейно поцеловал ее.
Он глядел на нее как бы с молитвой и не мог выговорить слова.
— Узнал и рад!
Маврикий Николаевич, он в восторге, что видит меня!
Что же вы не шли все две недели?
Тетя убеждала, что вы больны и что вас нельзя потревожить; но ведь я знаю, тетя лжет.
Я всё топала ногами и вас бранила, но я непременно, непременно хотела, чтобы вы сами первый пришли, потому и не посылала.
Боже, да он нисколько не переменился! — рассматривала она его, наклоняясь с седла, — он до смешного не переменился!
Ах нет, есть морщинки, много морщинок у глаз и на щеках, и седые волосы есть, но глаза те же!
А я переменилась?
Переменилась?
Но что же вы всё молчите?
Мне вспомнился в это мгновение рассказ о том, что она была чуть не больна, когда ее увезли одиннадцати лет в Петербург; в болезни будто бы плакала и спрашивала Степана Трофимовича.
— Вы… я… — лепетал он теперь обрывавшимся от радости голосом, — я сейчас вскричал:
«Кто успокоит меня!» — и раздался ваш голос… Я считаю это чудом et je commence а croire.
— En Dieu?
En Dieu, qui est l?-haut et qui est si grand et si bon?
Видите, я все ваши лекции наизусть помню.
Маврикий Николаевич, какую он мне тогда веру преподавал en Dieu, qui est si grand et si bon!
А помните ваши рассказы о том, как Колумб открывал Америку и как все закричали:
«Земля, земля!»
Няня Алена Фроловна говорит, что я после того ночью бредила и во сне кричала: «Земля, земля!»
А помните, как вы мне историю принца Гамлета рассказывали?
А помните, как вы мне описывали, как из Европы в Америку бедных эмигрантов перевозят?
И всё-то неправда, я потом всё узнала, как перевозят, но как он мне хорошо лгал тогда, Маврикий Николаевич, почти лучше правды!
Чего вы так смотрите на Маврикия Николаевича?
Это самый лучший и самый верный человек на всем земном шаре, и вы его непременно должны полюбить, как меня!
Il fait tout ce que je veux.
Но, голубчик Степан Трофимович, стало быть, вы опять несчастны, коли среди улицы кричите о том, кто вас успокоит?
Несчастны, ведь так?
Так?
— Теперь счастлив…
— Тетя обижает? — продолжала она не слушая, — всё та же злая, несправедливая и вечно нам бесценная тетя!
А помните, как вы бросались ко мне в объятия в саду, а я вас утешала и плакала, — да не бойтесь же Маврикия Николаевича; он про вас всё, всё знает, давно, вы можете плакать на его плече сколько угодно, и он сколько угодно будет стоять!..
Приподнимите шляпу, снимите совсем на минутку, протяните голову, станьте на цыпочки, я вас сейчас поцелую в лоб, как в последний раз поцеловала, когда мы прощались.
Видите, та барышня из окна на нас любуется… Ну, ближе, ближе.
Боже, как он поседел!
И она, принагнувшись в седле, поцеловала его в лоб.
— Ну, теперь к вам домой!
Я знаю, где вы живете.
Я сейчас, сию минуту буду у вас.
Я вам, упрямцу, сделаю первый визит и потом на целый день вас к себе затащу.