— Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить.
Вот всему цель.
— Цель?
Да тогда никто, может, и не захочет жить?
— Никто, — произнес он решительно.
— Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела.
— Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали.
— Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен.
Теперь всё боль и страх.
Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали.
Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман.
Теперь человек еще не тот человек.
Будет новый человек, счастливый и гордый.
Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек.
Кто победит боль и страх, тот сам бог будет.
А тот бог не будет.
— Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?
— Его нет, но он есть.
В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль.
Бог есть боль страха смерти.
Кто победит боль и страх, тот сам станет бог.
Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое… Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до…
— До гориллы?
— …До перемены земли и человека физически.
Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства.
Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
— Если будет всё равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.
— Это всё равно.
Обман убьют.
Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя.
Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал.
Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего.
Кто смеет убить себя, тот бог.
Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет.
Но никто еще ни разу не сделал.
— Самоубийц миллионы были.
— Но всё не затем, всё со страхом и не для того.
Не для того, чтобы страх убить.
Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет.
— Не успеет, может быть, — заметил я.
— Это всё равно, — ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением.
— Мне жаль, что вы как будто смеетесь, — прибавил он через полминуты.
— А мне странно, что вы давеча были так раздражительны, а теперь так спокойны, хотя и горячо говорите.
— Давеча?
Давеча было смешно, — ответил он с улыбкой, — я не люблю бранить и никогда не смеюсь, — прибавил он грустно.
— Да, невесело вы проводите ваши ночи за чаем.
— Я встал и взял фуражку.
— Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением.
— Почему же?
Нет, я… я не знаю, — смешался он вдруг, — не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу, как всякий.