Всякий думает и потом сейчас о другом думает.
Я не могу о другом, я всю жизнь об одном.
Меня бог всю жизнь мучил, — заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
— А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски говорите?
Неужели за границей в пять лет разучились?
— Разве я неправильно?
Не знаю.
Нет, не потому, что за границей.
Я так всю жизнь говорил… мне всё равно.
— Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны встречаться с людьми и мало с людьми говорите.
Почему вы со мной теперь разговорились?
— С вами?
Вы давеча хорошо сидели и вы… впрочем, всё равно… вы на моего брата очень похожи, много, чрезвычайно, — проговорил он покраснев, — он семь лет умер; старший, очень, очень много.
— Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.
— Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил.
Я вашу записку отдам.
Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной.
«Разумеется, помешанный», — решил я про себя.
В воротах произошла новая встреча.
IX
Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то сильная рука схватила меня за грудь.
— Кто сей? — взревел чей-то голос, — друг или недруг?
Кайся!
— Это наш, наш! — завизжал подле голосок Липутина, — это господин Г — в, классического воспитания и в связях с самым высшим обществом молодой человек.
— Люблю, коли с обществом, кла-сси-чес… значит, о-бра-зо-о-ваннейший… отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира и друзей… если верны, если верны, подлецы!
Капитан Лебядкин, вершков десяти росту, толстый, мясистый, курчавый, красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговаривал слова.
Я, впрочем, его и прежде видал издали.
— А, и этот! — взревел он опять, заметив Кириллова, который всё еще не уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.
— Прощаю за ученость!
Игнат Лебядкин — образо-о-ваннейший…
Любви пылающей граната Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой По Севастополю безрукий.
— Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий, но каковы же рифмы! — лез он ко мне с своею пьяною рожей.
— Им некогда, некогда, они домой пойдут, — уговаривал Липутин, — они завтра Лизавете Николаевне перескажут.
— Лизавете!.. – завопил он опять, — стой-нейди!
Варьянт:
И порхает звезда на коне В хороводе других амазонок; Улыбается с лошади мне Ари-сто-кратический ребенок.
«Звезде-амазонке».
— Да ведь это же гимн!
Это гимн, если ты не осел!
Бездельники не понимают!
Стой! — уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калитку.
— Передай, что я рыцарь чести, а Дашка… Дашку я двумя пальцами… крепостная раба и не смеет…
Тут он упал, потому что я с силой вырвался у него из рук и побежал по улице.
Липутин увязался за мной.
— Его Алексей Нилыч подымут.
Знаете ли, что я сейчас от него узнал? — болтал он впопыхах.
— Стишки-то слышали?
Ну, вот он эти самые стихи к
«Звезде-амазонке» запечатал и завтра посылает к Лизавете Николаевне за своею полною подписью.