Каков!
— Бьюсь об заклад, что вы его сами подговорили.
— Проиграете! — захохотал Липутин.
— Влюблен, влюблен как кошка, а знаете ли, что началось ведь с ненависти.
Он до того сперва возненавидел Лизавету Николаевну за то, что она ездит верхом, что чуть не ругал ее вслух на улице; да и ругал же!
Еще третьего дня выругал, когда она проезжала, — к счастью, не расслышала, и вдруг сегодня стихи!
Знаете ли, что он хочет рискнуть предложение?
Серьезно, серьезно!
— Я вам удивляюсь, Липутин, везде-то вы вот, где только этакая дрянь заведется, везде-то вы тут руководите! — проговорил я в ярости.
— Однако же вы далеко заходите, господин Г — в; не сердчишко ли у нас екнуло, испугавшись соперника, — а?
— Что-о-о? — закричал я, останавливаясь.
— А вот же вам в наказание и ничего не скажу дальше! А ведь как бы вам хотелось услышать?
Уж одно то, что этот дуралей теперь не простой капитан, а помещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому что Николай Всеволодович ему всё свое поместье, бывшие свои двести душ на днях продали, и вот же вам бог, не лгу! сейчас узнал, но зато из наивернейшего источника.
Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего не скажу; до свиданья-с!
X
Степан Трофимович ждал меня в истерическом нетерпении.
Уже с час как он воротился.
Я застал его как бы пьяного; первые пять минут по крайней мере я думал, что он пьян.
Увы, визит к Дроздовым сбил его с последнего толку.
— Mon ami, я совсем потерял мою нитку… Lise… я люблю и уважаю этого ангела по-прежнему; именно по-прежнему; но, мне кажется, они ждали меня обе, единственно чтобы кое-что выведать, то есть попросту вытянуть из меня, а там и ступай себе с богом… Это так.
— Как вам не стыдно! — вскричал я, не вытерпев.
— Друг мой, я теперь совершенно один.
Enfin, c’est ridicule.
Представьте, что и там всё это напичкано тайнами.
Так на меня и накинулись об этих носах и ушах и еще о каких-то петербургских тайнах.
Они ведь обе только здесь в первый раз проведали об этих здешних историях с Nicolas четыре года назад:
«Вы тут были, вы видели, правда ли, что он сумасшедший?»
И откуда эта идея вышла, не понимаю.
Почему Прасковье непременно так хочется, чтобы Nicolas оказался сумасшедшим?
Хочется этой женщине, хочется!
Се Maurice, или, как его, Маврикий Николаевич, brave homme tout de m?me, но неужели в его пользу, и после того как сама же первая писала из Парижа к cette pauvre amie … Enfin, эта Прасковья, как называет ее cette ch?re amie, это тип, это бессмертной памяти Гоголева Коробочка, но только злая Коробочка, задорная Коробочка и в бесконечно увеличенном виде.
— Да ведь это сундук выйдет; уж и в увеличенном?
— Ну, в уменьшенном, всё равно, только не перебивайте, потому что у меня всё это вертится.
Там они совсем расплевались; кроме Lise; та всё еще:
«Тетя, тетя», но Lise хитра, и тут еще что-то есть.
Тайны.
Но со старухой рассорились.
Cette pauvre тетя, правда, всех деспотирует… а тут и губернаторша, и непочтительность общества, и «непочтительность» Кармазинова; а тут вдруг эта мысль о помешательстве, се Lipoutine, ce que je ne comprends pas, и-и, говорят, голову уксусом обмочила, а тут и мы с вами, с нашими жалобами и с нашими письмами… О, как я мучил ее, и в такое время!
Je suis un ingrat!
Вообразите, возвращаюсь и нахожу от нее письмо; читайте, читайте!
О, как неблагородно было с моей стороны.
Он подал мне только что полученное письмо от Варвары Петровны.
Она, кажется, раскаялась в утрешнем своем: «Сидите дома».
Письмецо было вежливое, но все-таки решительное и немногословное.
Послезавтра, в воскресенье, она просила к себе Степана Трофимовича ровно в двенадцать часов и советовала привести с собой кого-нибудь из друзей своих (в скобках стояло мое имя).
С своей стороны, обещалась позвать Шатова, как брата Дарьи Павловны.
«Вы можете получить от нее окончательный ответ, довольно ли с вас будет?
Этой ли формальности вы так добивались?»
— Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности.
Бедная, бедная, друг всей моей жизни!