Признаюсь, это внезапноерешение судьбы меня точно придавило… Я, признаюсь, всё еще надеялся, а теперь tout est dit, я уж знаю, что кончено; c’est terrible.
О, кабы не было совсем этого воскресенья, а всё по-старому: вы бы ходили, а я бы тут…
— Вас сбили с толку все эти давешние липутинские мерзости, сплетни.
— Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским пальцем.
Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы, pardon, но, вот верите ли, а я почти забыл обо всем этом, о мерзостях-то, то есть я вовсе не забыл, но я, по глупости моей, всё время, пока был у Lise, старался быть счастливым и уверял себя, что я счастлив.
Но теперь… о, теперь я про эту великодушную, гуманную, терпеливую к моим подлым недостаткам женщину, — то есть хоть и не совсем терпеливую, но ведь и сам-то я каков, с моим пустым, скверным характером!
Ведь я блажной ребенок, со всем эгоизмом ребенка, но без его невинности.
Она двадцать лет ходила за мной, как нянька, cette pauvre тетя, как грациозно называет ее Lise… И вдруг, после двадцати лет, ребенок захотел жениться, жени да жени, письмо за письмом, а у ней голова в уксусе и… и вот и достиг, в воскресенье женатый человек, шутка сказать… И чего сам настаивал, ну зачем я письма писал?
Да, забыл: Lise боготворит Дарью Павловну, говорит по крайней мере; говорит про нее: «C’est un ange, но только несколько скрытный».
Обе советовали, даже Прасковья… впрочем, Прасковья не советовала.
О, сколько яду заперто в этой Коробочке!
Да и Lise, собственно, не советовала:
«К чему вам жениться; довольно с вас и ученых наслаждений».
Хохочет.
Я ей простил ее хохот, потому что у ней у самой скребет на сердце.
Вам, однако, говорят они, без женщины невозможно.
Приближаются ваши немощи, а она вас укроет, или как там… Ma foi, я и сам, всё это время с вами сидя, думал про себя, что провидение посылает ее на склоне бурных дней моих и что она меня укроет, или как там… enfin, понадобится в хозяйстве.
Вон у меня такой сор, вон, смотрите, всё это валяется, давеча велел прибрать, и книга на полу.
La pauvre amie всё сердилась, что у меня сор… О, теперь уж не будет раздаваться голос ее!
Vingt ans!
И-и у них, кажется, анонимные письма, вообразите, Nicolas продал будто бы Лебядкину имение.
C’est un monstre; et enfin, кто такой Лебядкин?
Lise слушает, слушает, ух как она слушает!
Я простил ей ее хохот, я видел, с каким лицом она слушала, и се Maurice… я бы не желал быть в его теперешней роли, brave homme tout de m?me, но несколько застенчив; впрочем, бог с ним…
Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря неподвижно в пол усталыми глазами.
Я воспользовался промежутком и рассказал о моем посещении дома Филиппова, причем резко и сухо выразил мое мнение, что действительно сестра Лебядкина (которую я не видал) могла быть когда-то какой-нибудь жертвой Nicolas, в загадочную пору его жизни, как выражался Липутин, и что очень может быть, что Лебядкин почему-нибудь получает с Nicolas деньги, но вот и всё.
Насчет же сплетен о Дарье Павловне, то всё это вздор, всё это натяжки мерзавца Липутина, и что так по крайней мере с жаром утверждает Алексей Нилыч, которому нет оснований не верить.
Степан Трофимович прослушал мои уверения с рассеянным видом, как будто до него не касалось.
Я кстати упомянул и о разговоре моем с Кирилловым и прибавил, что Кириллов, может быть, сумасшедший.
— Он не сумасшедший, но это люди с коротенькими мыслями, — вяло и как бы нехотя промямлил он.
— Ces gens-l? supposent la nature et la soci?t? humaine autres que Dieu ne les a faites et qu’elles ne sont r?element.
С ними заигрывают, но по крайней мере не Степан Верховенский.
Я видел их тогда в Петербурге, avec cette ch?re amie (о, как я тогда оскорблял ее!), и не только их ругательств, — я даже их похвал не испугался.
Не испугаюсь и теперь, mais parlons d’autre chose … я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите, я отослал Дарье Павловне вчера письмо и… как я кляну себя за это!
— О чем же вы писали?
— О друг мой, поверьте, что всё это с таким благородством.
Я уведомил ее, что я написал к Nicolas, еще дней пять назад, и тоже с благородством.
— Понимаю теперь! — вскричал я с жаром.
— И какое право имели вы их так сопоставить?
— Но, mon cher, не давите же меня окончательно, не кричите на меня; я и то весь раздавлен, как… как таракан, и, наконец, я думаю, что всё это так благородно.
Предположите, что там что-нибудь действительно было… en Suisse … или начиналось.
Должен же я спросить сердца их предварительно, чтобы… enfin, чтобы не помешать сердцам и не стать столбом на их дороге… Я единственно из благородства.
— О боже, как вы глупо сделали! — невольно сорвалось у меня.
— Глупо, глупо! — подхватил он даже с жадностию.
— Никогда ничего не сказали вы умнее, c’?tait b?te, mais que faire, tout est dit.
Всё равно женюсь, хоть и на «чужих грехах», так к чему же было и писать? Не правда ли?
— Вы опять за то же!
— О, теперь меня не испугаете вашим криком, теперь пред вами уже не тот Степан Верховенский; тот похоронен; enfin, tout est dit.
Да и чего кричите вы?
Единственно потому, что не сами женитесь и не вам придется носить известное головное украшение.