Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день, всю свою жизнь, как бы ждал продолжения и, так сказать, развязки этого события.
Он не верил, что оно так и кончилось!
А если так, то странно же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
V
Она сама сочинила ему даже костюм, в котором он и проходил всю свою жизнь.
Костюм был изящен и характерен: длиннополый черный сюртук, почти доверху застегнутый, но щегольски сидевший; мягкая шляпа (летом соломенная) с широкими полями; галстук белый, батистовый, с большим узлом и висячими концами; трость с серебряным набалдашником, при этом волосы до плеч.
Он был темно-рус, и волосы его только в последнее время начали немного седеть.
Усы и бороду он брил.
Говорят, в молодости он был чрезвычайно красив собой.
Но, по-моему, и в старости был необыкновенно внушителен.
Да и какая же старость в пятьдесят три года?
Но, по некоторому гражданскому кокетству, он не только не молодился, но как бы и щеголял солидностию лет своих, и в костюме своем, высокий, сухощавый, с волосами до плеч, походил как бы на патриарха или, еще вернее, на портрет поэта Кукольника, литографированный в тридцатых годах при каком-то издании, особенно когда сидел летом в саду, на лавке, под кустом расцветшей сирени, опершись обеими руками на трость, с раскрытою книгой подле и поэтически задумавшись над закатом солнца.
Насчет книг замечу, что под конец он стал как-то удаляться от чтения.
Впрочем, это уж под самый конец.
Газеты и журналы, выписываемые Варварой Петровной во множестве, он читал постоянно.
Успехами русской литературы тоже постоянно интересовался, хотя и нисколько не теряя своего достоинства.
Увлекся было когда-то изучением высшей современной политики наших внутренних и внешних дел, но вскоре, махнув рукой, оставил предприятие.
Бывало и то: возьмет с собою в сад Токевиля, а в кармашке несет спрятанного Поль де Кока.
Но, впрочем, это пустяки.
Замечу в скобках и о портрете Кукольника: попалась эта картинка Варваре Петровне в первый раз, когда она находилась, еще девочкой, в благородном пансионе в Москве.
Она тотчас же влюбилась в портрет, по обыкновению всех девочек в пансионах, влюбляющихся во что ни попало, а вместе и в своих учителей, преимущественно чистописания и рисования.
Но любопытны в этом не свойства девочки, а то, что даже и в пятьдесят лет Варвара Петровна сохраняла эту картинку в числе самых интимных своих драгоценностей, так что и Степану Трофимовичу, может быть, только поэтому сочинила несколько похожий на изображенный на картинке костюм.
Но и это, конечно, мелочь.
В первые годы, или, точнее, в первую половину пребывания у Варвары Петровны, Степан Трофимович всё еще помышлял о каком-то сочинении и каждый день серьезно собирался его писать.
Но во вторую половину он, должно быть, и зады позабыл.
Всё чаще и чаще он говаривал нам:
«Кажется, готов к труду, материалы собраны, и вот не работается!
Ничего не делается!» — и опускал голову в унынии.
Без сомнения, это-то и должно было придать ему еще больше величия в наших глазах, как страдальцу науки; но самому ему хотелось чего-то другого.
«Забыли меня, никому я не нужен!» — вырывалось у него не раз.
Эта усиленная хандра особенно овладела им в самом конце пятидесятых годов.
Варвара Петровна поняла наконец, что дело серьезное.
Да и не могла она перенести мысли о том, что друг ее забыт и не нужен.
Чтобы развлечь его, а вместе для подновления славы, она свозила его тогда в Москву, где у ней было несколько изящных литературных и ученых знакомств; но оказалось, что и Москва неудовлетворительна.
Тогда было время особенное; наступило что-то новое, очень уж непохожее на прежнюю тишину, и что-то очень уж странное, но везде ощущаемое, даже в Скворешниках.
Доходили разные слухи.
Факты были вообще известны более или менее, но очевидно было, что кроме фактов явились и какие-то сопровождавшие их идеи, и, главное, в чрезмерном количестве.
А это-то и смущало: никак невозможно было примениться и в точности узнать, что именно означали эти идеи?
Варвара Петровна, вследствие женского устройства натуры своей, непременно хотела подразумевать в них секрет.
Она принялась было сама читать газеты и журналы, заграничные запрещенные издания и даже начавшиеся тогда прокламации (всё это ей доставлялось); но у ней только голова закружилась.
Принялась она писать письма: отвечали ей мало, и чем далее, тем непонятнее.
Степан Трофимович торжественно приглашен был объяснить ей «все эти идеи» раз навсегда; но объяснениями его она осталась положительно недовольна.
Взгляд Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный; у него всё сводилось на то, что он сам забыт и никому не нужен.
Наконец и о нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и потом тотчас же в Петербурге, как о бывшей звезде в известном созвездии; даже сравнивали его почему-то с Радищевым.
Затем кто-то напечатал, что он уже умер, и обещал его некролог.
Степан Трофимович мигом воскрес и сильно приосанился.
Всё высокомерие его взгляда на современников разом соскочило, и в нем загорелась мечта: примкнуть к движению и показать свои силы.
Варвара Петровна тотчас же вновь и во всё уверовала и ужасно засуетилась.
Решено было ехать в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать всё на деле, вникнуть лично и, если возможно, войти в новую деятельность всецело и нераздельно.
Между прочим, она объявила, что готова основать свой журнал и посвятить ему отныне всю свою жизнь.