— Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная, — шепнула она Шатову, продолжая рассматривать его всё с тем же чрезвычайным любопытством и особенно его вихор на голове.
— Вы военный? — обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжалостно бросила Лиза.
— Нет-с, я служу…
— Господин Г — в большой друг Степана Трофимовича, — отозвалась тотчас же Лиза.
— Служите у Степана Трофимовича?
Да ведь и он профессор?
— Ах, мама, вам, верно, и ночью снятся профессора, — с досадой крикнула Лиза.
— Слишком довольно и наяву.
А ты вечно чтобы матери противоречить.
Вы здесь, когда Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?
Я отвечал, что был.
— А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?
— Нет, не был.
Лиза засмеялась.
— А, видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки.
И Варвара Петровна и Степан Трофимович оба врут.
Да и все врут.
— Это тетя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Николая Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в «Генрихе IV», и мама на это говорит, что не было англичанина, — объяснила нам Лиза.
— Коли Гарри не было, так и англичанина не было.
Один Николай Всеволодович куролесил.
— Уверяю вас, что это мама нарочно, — нашла нужным объяснить Шатову Лиза, — она очень хорошо про Шекспира знает.
Я ей сама первый акт «Отелло» читала; но она теперь очень страдает.
Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.
— Доктор приехал, — появилась в дверях горничная.
Старуха привстала и начала звать собачку:
«Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной».
Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.
— Не хочешь?
Так и я тебя не хочу.
Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени-отчества, — обратилась она ко мне.
— Антон Лаврентьевич…
— Ну всё равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло.
Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала.
Слава богу, еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.
Она сердито вышла из залы.
— Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь, — сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда.
Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.
II
Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле только литературным.
Не знаю почему, но мне всё думалось, что она звала его за чем-то другим.
Мы, то есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в совет.
Всё состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике.
Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила.
«Должно быть, из новых, — подумал я, — недаром в Швейцарии побывала».
Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю и без малейшего удивления тому, что светская рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходящие ей дела.
Литературное предприятие было такого рода.
Издается в России множество столичных и провинциальных газет и других журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве происшествий.
Год отходит, газеты повсеместно складываются в шкапы или сорятся, рвутся, идут на обертки и колпаки.
Многие опубликованные факты производят впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются.
Многие желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося происшествия?