Но я разузнаю о нем, и так как защитница твоя я, то сумею за тебя заступиться.
А теперь это всё надо кончить.
— Лучше всего, когда он к вам придет, — подхватила вдруг Марья Тимофеевна, высовываясь из своего кресла, — то пошлите его в лакейскую.
Пусть он там на залавке в свои козыри с ними поиграет, а мы будем здесь сидеть кофей пить.
Чашку-то кофею еще можно ему послать, но я глубоко его презираю.
И она выразительно мотнула головой.
— Это надо кончить, — повторила Варвара Петровна, тщательно выслушав Марью Тимофеевну, — прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.
Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волнении.
— Если… если я… — залепетал он в жару, краснея, обрываясь и заикаясь, — если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше сказать, клевету, то… в совершенном негодовании… enfin, c’est un homme perdu et quelque chose comme un for?at ?vad?…
Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его с ног до головы.
Вошел чинный Алексей Егорович.
— Карету, — приказала Варвара Петровна, — а ты, Алексей Егорыч, приготовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.
— Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень просили о себе доложить-с.
— Это невозможно, Варвара Петровна, — с беспокойством выступил вдруг всё время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич, — если позволите, это не такой человек, который может войти в общество, это… это… это невозможный человек, Варвара Петровна.
— Повременить, — обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот скрылся.
— C’est un homme malhonn?te et je crois m?me que c’est un for?at ?vad? ou quelque chose dans ce genre, — пробормотал опять Степан Трофимович, опять покраснел и опять оборвался.
— Лиза, ехать пора, — брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и приподнялась с места.
— Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой.
Когда говорила Дарья Павловна, она уже слушала с высокомерною склад-кой на губах.
Но всего более поразил меня вид Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
— Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, — остановила Варвара Петровна, всё с тем же чрезмерным спокойствием, — сделай одолжение, присядь, я намерена все высказать, а у тебя ноги болят.
Вот так, благодарю тебя.
Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпеливых слов.
Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во всем люблю справедливость.
Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о каком-то анониме.
Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан.
Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую.
Во всяком случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала бы мараться.
А ты вымаралась.
Но так как ты уже начала сама, то скажу тебе, что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо.
В нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с ума и что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая «будет играть в судьбе моей чрезвычайную роль», я запомнила выражение.
Сообразив и зная, что у Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тотчас же послала за одним здесь человеком, за одним тайным и самым мстительным и презренным из всех врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении анонима.
Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за менятакими же презренными письмами и, как ты выразилась, «бомбардировали», то, конечно, первая жалею, что послужила невинною причиной.
Вот и всё, что я хотела тебе сказать в объяснение.
С сожалением вижу, что ты так устала и теперь вне себя.
К тому же я непременно решилась впуститьсейчас этого подозрительного человека, про которого Маврикий Николаевич выразился не совсем идущим словом: что его невозможно принять.Особенно Лизе тут нечего будет делать.
Подойди ко мне, Лиза, друг мой, и дай мне еще раз поцеловать тебя.
Лиза перешла комнату и молча остановилась пред Варварой Петровной.
Та поцеловала ее, взяла за руки, отдалила немного от себя, с чувством на нее посмотрела, потом перекрестила и опять поцеловала ее.
— Ну, прощай, Лиза (в голосе Варвары Петровны послышались почти слезы), – верь, что не перестану любить тебя, что бы ни сулила тебе судьба отныне… Бог с тобою.
Я всегда благословляла святую десницу его…
Она что-то хотела еще прибавить, но скрепила себя и смолкла.
Лиза пошла было к своему месту, всё в том же молчании и как бы в задумчивости, но вдруг остановилась пред мамашей.
— Я, мама, еще не поеду, а останусь на время у тети, — проговорила она тихим голосом, но в этих тихих словах прозвучала железная решимость.
— Бог ты мой, что такое! — возопила Прасковья Ивановна, бессильно сплеснув руками.
Но Лиза не ответила и как бы даже не слышала; она села в прежний угол и опять стала смотреть куда-то в воздух.
Что-то победоносное и гордое засветилось в лице Варвары Петровны.
— Маврикий Николаевич, я к вам с чрезвычайною просьбой, сделайте мне одолжение, сходите взглянуть на этого человека внизу, и если есть хоть какая-нибудь возможность его впустить,то приведите его сюда.
Маврикий Николаевич поклонился и вышел.
Через минуту он привел господина Лебядкина.