Оставаться долее в Петербурге было, разумеется, невозможно, тем более что и Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco.
Он не выдержал и стал заявлять о правах искусства, а над ним стали еще громче смеяться.
На последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречием, воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к своему «изгнанию».
Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова «отечество»; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо.
Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался.
Варвара Петровна привезла его домой едва живого.
«On m’a trait? comme un vieux bonnet de coton!» — лепетал он бессмысленно.
Она ходила за ним всю ночь, давала ему лавровишневых капель и до рассвета повторяла ему:
«Вы еще полезны; вы еще явитесь; вас оценят… в другом месте».
На другой же день, рано утром, явились к Варваре Петровне пять литераторов, из них трое совсем незнакомых, которых она никогда и не видывала.
Со строгим видом они объявили ей, что рассмотрели дело о ее журнале и принесли по этому делу решение.
Варвара Петровна решительно никогда и никому не поручала рассматривать и решать что-нибудь о ее журнале.
Решение состояло в том, чтоб она, основав журнал, тотчас же передала его им вместе с капиталами, на правах свободной ассоциации; сама же чтоб уезжала в Скворешники, не забыв захватить с собою Степана Трофимовича, «который устарел».
Из деликатности они соглашались признавать за нею права собственности и высылать ей ежегодно одну шестую чистого барыша.
Всего трогательнее было то, что из этих пяти человек наверное четверо не имели при этом никакой стяжательной цели, а хлопотали только во имя «общего дела».
«Мы выехали как одурелые, — рассказывал Степан Трофимович, — я ничего не мог сообразить и, помню, все лепетал под стук вагона:
Век и Век и Лев Камбек , Лев Камбек и Век и Век…
и черт знает что еще такое, вплоть до самой Москвы.
Только в Москве опомнился — как будто и в самом деле что-нибудь другое в ней мог найти?
О друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
Нет!
В наше время было не так, и мы не к тому стремились.
Нет, нет, совсем не к тому.
Я не узнаю ничего… Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь всё шатающееся, теперешнее.
Иначе что же будет?..»
VII
Тотчас же по возвращении из Петербурга Варвара Петровна отправила друга своего за границу: «отдохнуть»; да и надо было им расстаться на время, она это чувствовала.
Степан Трофимович поехал с восторгом.
«Там я воскресну! — восклицал он.
— Там наконец примусь за науку!»
Но с первых же писем из Берлина он затянул свою всегдашнюю ноту.
«Сердце разбито, — писал он Варваре Петровне, — не могу забыть ничего!
Здесь, в Берлине, всё напомнило мне мое старое, прошлое, первые восторги и первые муки.
Где она?
Где теперь они обе?
Где вы, два ангела, которых я никогда не стоил?
Где сын мой, возлюбленный сын мой?
Где, наконец, я, я сам, прежний я, стальной по силе и непоколебимый, как утес, когда теперь какой-нибудь Andrejeff, un православный шут с бородой, peut briser mon existence en deux » и т. д., и т. д.
Что касается до сына Степана Трофимовича, то он видел его всего два раза в своей жизни, в первый раз, когда тот родился, и во второй — недавно в Петербурге, где молодой человек готовился поступить в университет.
Всю же свою жизнь мальчик, как уже и сказано было, воспитывался у теток в О — ской губернии (на иждивении Варвары Петровны), за семьсот верст от Скворешников.
Что же касается до Andrejeff, то есть Андреева, то это был просто-запросто наш здешний купец, лавочник, большой чудак, археолог-самоучка, страстный собиратель русских древностей, иногда пикировавшийся со Степаном Трофимовичем познаниями, а главное, в направлении.
Этот почтенный купец, с седою бородой и в больших серебряных очках, не доплатил Степану Трофимовичу четырехсот рублей за купленные в его именьице (рядом со Скворешниками) несколько десятин лесу на сруб.
Хотя Варвара Петровна и роскошно наделила своего друга средствами, отправляя его в Берлин, но на эти четыреста рублей Степан Трофимович, пред поездкой, особо рассчитывал, вероятно на секретные свои расходы, и чуть не заплакал, когда Andrejeff попросил повременить один месяц, имея, впрочем, и право на такую отсрочку, ибо первые взносы денег произвел все вперед чуть не за полгода, по особенной тогдашней нужде Степана Трофимовича.
Варвара Петровна с жадностию прочла это первое письмо и, подчеркнув карандашом восклицание:
«Где вы обе?», пометила числом и заперла в шкатулку.
Он, конечно, вспоминал о своих обеих покойницах женах.
Во втором полученном из Берлина письме песня варьировалась:
«Работаю по двенадцати часов в сутки („хоть бы по одиннадцати“, — проворчала Варвара Петровна), роюсь в библиотеках, сверяюсь, выписываю, бегаю; был у профессоров.
Возобновил знакомство с превосходным семейством Дундасовых.
Какая прелесть Надежда Николаевна даже до сих пор!