— Липутин, разумеется.
— Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, — это я знаю, кто.
Тут похоже на Шатова… Впрочем, вздор, оставим это!
Это, впрочем, ужасно важно… Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос… Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же?
— Это она потому, что я сегодня ей слово дал через пять дней к Лизавете Николаевне посвататься, — проговорил вдруг Николай Всеволодович с неожиданною откровенностию.
— А, ну… да, конечно, — пролепетал Петр Степанович, как бы замявшись, — там слухи о помолвке, вы знаете?
Верно, однако.
Но вы правы, она из-под венца прибежит, стоит вам только кликнуть.
Вы не сердитесь, что я так?
— Нет, не сержусь.
— Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться.
Мне ужасно любопытно, как вы завтра явитесь.
Вы, наверно, много штук приготовили.
Вы не сердитесь на меня, что я так?
Николай Всеволодович совсем не ответил, что совсем уже раздражило Петра Степановича.
— Кстати, это вы серьезно мамаше насчет Лизаветы Николаевны? — спросил он.
Николай Всеволодович пристально и холодно посмотрел на него.
— А, понимаю, чтобы только успокоить, ну да.
— А если бы серьезно? — твердо спросил Николай Всеволодович.
— Что ж, и с богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (видите, я не сказал: нашему делу, вы словцо нашене любите), а я… а я что ж, я к вашим услугам, сами знаете.
— Вы думаете?
— Я ничего, ничего не думаю, — заторопился, смеясь, Петр Степанович, — потому что знаю, вы о своих делах сами наперед обдумали и что у вас всё придумано.
Я только про то, что я серьезно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то есть во всяком, понимаете это?
Николай Всеволодович зевнул.
— Надоел я вам, — вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.
— Я думал еще повеселить вас Лембками, — весело вскричал он.
— Нет уж, после бы.
Как, однако, здоровье Юлии Михайловны?
— Какой это у вас у всех, однако, светский прием: вам до ее здоровья всё равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете.
Я это хвалю.
Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает.
О воскресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением.
Ей-богу, она воображает, что вы уж бог знает что можете.
Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно выгодное положение.
Все вас ждут до невероятности.
Я вот уехал — было горячо, а теперь еще пуще.
Кстати, спасибо еще раз за письмо.
Они все графа К. боятся.
Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона?
Я поддакиваю, вы не сердитесь?
— Ничего.
— Это ничего; это в дальнейшем необходимо.
У них здесь свои порядки.
Я, конечно, поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже… Вы смеетесь?
Да ведь я с тактикой: я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут.
Они окружат меня, а я опять начну врать.
На меня уже все махнули; «со способностями, говорят, но с луны соскочил».
Лембке меня в службу зовет, чтоб я выправился.
Знаете, я его ужасно третирую, то есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет.
Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится.