Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно.
Я ему тотчас же всю правду, то есть, разумеется, не всю правду.
Я у него целый день в Духове прожил.
Славное имение, хороший дом.
— Так он разве и теперь в Духове? — вдруг вскинулся Николай Всеволодович, почти вскочив и сделав сильное движение вперед.
— Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились, — проговорил Петр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича.
— Что это, я книгу уронил, — нагнулся он поднять задетый им кипсек. —
«Женщины Бальзака», с картинками, — развернул он вдруг, — не читал.
Лембке тоже романы пишет.
— Да? — спросил Николай Всеволодович, как бы заинтересовавшись.
— На русском языке, потихоньку разумеется. Юлия Михайловна знает и позволяет.
Колпак; впрочем, с приемами; у них это выработано.
Экая строгость форм, экая выдержанность!
Вот бы нам что-нибудь в этом роде.
— Вы хвалите администрацию?
— Да еще же бы нет!
Единственно, что в России есть натурального и достигнутого… не буду, не буду, — вскинулся он вдруг, — я не про то, о деликатном ни слова.
Однако прощайте, вы какой-то зеленый.
— Лихорадка у меня.
— Можно поверить, ложитесь-ка.
Кстати: здесь скопцы есть в уезде, любопытный народ… Впрочем, потом.
А впрочем, вот еще анекдотик: тут по уезду пехотный полк.
В пятницу вечером я в Б — цах с офицерами пил.
Там ведь у нас три приятеля, vous comprenez?
Об атеизме говорили и, уж разумеется, бога раскассировали.
Рады, визжат.
Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма.
Может, и правда.
Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой:
«Если бога нет, то какой же я после того капитан?»
Взял фуражку, развел руки и вышел.
— Довольно цельную мысль выразил, — зевнул в третий раз Николай Всеволодович.
— Да?
Я не понял; вас хотел спросить.
Ну, что бы вам еще: интересная фабрика Шпигулиных; тут, как вы знаете, пятьсот рабочих, рассадник холеры, не чистят пятнадцать лет и фабричных усчитывают; купцы-миллионеры.
Уверяю вас, что между рабочими иные об Internationale имеют понятие.
Что, вы улыбнулись?
Сами увидите, дайте мне только самый, самый маленький срок!
Я уже просил у вас срока, а теперь еще прошу, и тогда… а впрочем, виноват, не буду, не буду, я не про то, не морщитесь.
Однако прощайте. Что ж я? — воротился он вдруг с дороги, — совсем забыл, самое главное: мне сейчае говорили, что наш ящик из Петербурга пришел.
— То есть? — посмотрел Николай Всеволодович, не понимая.
— То есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; пришел?
Правда?
— Да, мне что-то давеча говорили.
— Ах, так нельзя ли сейчас!..
— Спросите у Алексея.
— Ну завтра, завтра?
Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера, по вашей рекомендации, помните?
— Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? — усмехнулся Николай Всеволодович.
— Правда, что вы у берейтора верхом хотите учиться?