— Очень, не откажусь, если теплый, — сказал Николай Всеволодович, — я весь промок.
— Теплый, горячий даже, — с удовольствием подтвердил Кириллов, — садитесь: вы грязны, ничего; пол я потом мокрою тряпкой.
Николай Всеволодович уселся и почти залпом выпил налитую чашку.
— Еще? — спросил Кириллов.
— Благодарю.
Кириллов, до сих пор не садившийся, тотчас же сел напротив и спросил:
— Вы что пришли?
— По делу.
Вот прочтите это письмо, от Гаганова; помните, я вам говорил в Петербурге.
Кириллов взял письмо, прочел, положил на стол и смотрел в ожидании.
— Этого Гаганова, — начал объяснять Николай Всеволодович, — как вы знаете, я встретил месяц тому, в Петербурге, в первый раз в жизни.
Мы столкнулись раза три в людях.
Не знакомясь со мной и не заговаривая, он нашел-таки возможность быть очень дерзким.
Я вам тогда говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне письмо, хотя и не такое, как это, но, однако, неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем совсем не объяснено было повода, по которому оно писано.
Я ответил ему тотчас же, тоже письмом, и совершенно откровенно высказал, что, вероятно, он на меня сердится за происшествие с его отцом, четыре года назад, здесь в клубе, и что я с моей стороны готов принести ему всевозможные извинения на том основании, что поступок мой был неумышленный и произошел в болезни.
Я просил его взять мои извинения в соображение.
Он не ответил и уехал; но вот теперь я застаю его здесь уже совсем в бешенстве.
Мне передали несколько публичных отзывов его обо мне, совершенно ругательных и с удивительными обвинениями.
Наконец, сегодня приходит это письмо, какого, верно, никто никогда не получал, с ругательствами и с выражениями: «ваша битая рожа».
Я пришел, надеясь, что вы не откажетесь в секунданты.
— Вы сказали, письма никто не получал, — заметил Кириллов, — в бешенстве можно; пишут не раз.
Пушкин Геккерну написал.
Хорошо, пойду.
Говорите: как?
Николай Всеволодович объяснил, что желает завтра же и чтобы непременно начать с возобновления извинений и даже с обещания вторичного письма с извинениями, но с тем, однако, что и Гаганов, с своей стороны, обещал бы не писать более писем.
Полученное же письмо будет считаться как не бывшее вовсе.
— Слишком много уступок, не согласится, — проговорил Кириллов.
— Я прежде всего пришел узнать, согласитесь ли вы понести туда такие условия?
— Я понесу.
Ваше дело.
Но он не согласится.
— Знаю, что не согласится.
— Он драться хочет.
Говорите, как драться.
— В том и дело, что я хотел бы завтра непременно всё кончить.
Часов в девять утра вы у него.
Он выслушает и не согласится, но сведет вас с своим секундантом, — положим, часов около одиннадцати.
Вы с тем порешите, и затем в час или в два чтобы быть всем на месте.
Пожалуйста, постарайтесь так сделать.
Оружие, конечно, пистолеты, и особенно вас прошу устроить так: определить барьер в десять шагов; затем вы ставите нас каждого в десяти шагах от барьера, и по данному знаку мы сходимся.
Каждый должен непременно дойти до своего барьера, но выстрелить может и раньше, на ходу.
Вот и всё, я думаю.
— Десять шагов между барьерами близко, — заметил Кириллов.
— Ну двенадцать, только не больше, вы понимаете, что он хочет драться серьезно.
Умеете вы зарядить пистолет?
— Умею.
У меня есть пистолеты; я дам слово, что вы из них не стреляли.
Его секундант тоже слово про свои; две пары, и мы сделаем чет и нечет, его или нашу?
— Прекрасно.
— Хотите посмотреть пистолеты?