— В Апокалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.
— Знаю.
Это очень там верно; отчетливо и точно.
Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
— Куда ж его спрячут?
— Никуда не спрячут.
Время не предмет, а идея.
Погаснет в уме.
— Старые философские места, одни и те же с начала веков, — с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.
— Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа.
— Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?
— Да, очень счастлив, — ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ.
— Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?
— Гм… я теперь не браню.
Я еще не знал тогда, что был счастлив.
Видали вы лист, с дерева лист?
— Видал.
— Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил.
Ветром носило.
Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит.
Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.
— Это что же, аллегория?
— Н-нет… зачем?
Я не аллегорию, я просто лист, один лист.
Лист хорош.
Всё хорошо.
— Всё?
— Всё.
Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому.
Это всё, всё!
Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту.
Эта свекровь умрет, а девочка останется — всё хорошо.
Я вдруг открыл.
— А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку — это хорошо?
— Хорошо.
И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо.
Всё хорошо, всё.
Всем тем хорошо, кто знает, что всё хорошо.
Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо.
Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!
— Когда же вы узнали, что вы так счастливы?
— На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.
— По какому же поводу?
— Не помню, так; ходил по комнате… всё равно.
Я часы остановил, было тридцать семь минут третьего.
— В эмблему того, что время должно остановиться?
Кириллов промолчал.
— Они нехороши, — начал он вдруг опять, — потому что не знают, что они хороши.
Когда узнают, то не будут насиловать девочку.
Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.