Какой-то адвокат снимал мантию у дверей одной из лавок, столь долгое время загромождавших собою эту галерею: в них торговали обувью, давали напрокат адвокатские мантии и шапочки.
Графиня спросила у него, как пройти в Консьержери.
– Спуститесь вниз и поверните налево, вход с Часовой набережной, первая аркада.
– Это сумасшедшая! – сказал торговка. – Надо бы пойти за ней следом.
Никто не мог бы нагнать Леонтину, она буквально летела.
Врач объяснил бы, откуда в решительные минуты жизни у бездеятельных светских женщин берутся такие силы.
Она бросилась через аркаду к калитке с такой стремительностью, что караульный жандарм не видел, как она вошла.
Она припала, точно перышко, гонимое ветром к решетке, она сотрясала железные прутья с такой яростью, что сломала тот, за который ухватилась.
Сломанные ею концы вонзились ей в грудь, брызнула кровь, и она упала, крича:
«Отоприте! Отоприте!» От этих криков кровь стыла у надзирателей.
Прибежал привратник.
– Отоприте! Я послана генеральным прокурором спасти мертвого!
Покамест графиня бежала окольным путем через улицу Барильери и Часовую набережную, г-н де Гранвиль и г-н де Серизи спускались в Консьержери внутренними ходами Дворца, предугадывая намерение графини; но как они ни торопились, они подоспели лишь к тому времени, когда ее, упавшую без чувств у первой решетки, поднимали с земли жандармы, прибежавшие из караульни.
При появлении начальника Консьержери калитку отперли и графиню перенесли в канцелярию. Но она вскочила на ноги, потом, сложив руки, опустилась на колени.
– Видеть его!.. Видеть!..
О господи, я не сделала ничего дурного!
Но если вы не хотите, чтобы я умерла тут же… позвольте мне взглянуть на Люсьена, мертвого или живого… Ах, ты здесь, мой друг, так выбирай между моей смертью… или… Она упала наземь. – Ты добрый. – лепетала она. – Я буду любить тебя!..
– Унесем ее отсюда!.. – сказал г-н де Бован.
– Нет, пойдем в камеру к Люсьену! – возразил г-н де Гранвиль, читая в блуждающем взгляде г-на де Серизи его намерение.
И он поднял графиню, поставил ее на ноги, взял под руку, а г-н де Бован поддерживал ее с другой стороны.
– Сударь, – сказал г-н де Серизи начальнику тюрьмы, – мертвое молчание обо всем этом.
– Будьте спокойны, – отвечал начальник. – Вы приняли правильное решение.
Эта дама…
– Это моя жена…
– Ах, простите, граф!
Так вот, увидев молодого человека, она, конечно, лишится чувств, и тогда ее можно будет перенести в карету.
– Я так и думал сделать, – сказал граф. – Пошлите кого-нибудь во двор Арле сказать моим людям, чтобы подали экипаж к решетке; там только моя карета…
– Мы можем его спасти, – твердила графиня, ступавшая, к удивлению своих телохранителей чрезвычайно уверенно и бодро. – Ведь есть средства, которые возвращают к жизни… – И она увлекала за собою двух сановников; крича смотрителю: – Скорей, скорей же!.. Одна секунда стоит жизни трех человек!
Когда двери камеры отперли и графиня увидела Люсьена, который висел, как висело бы на вешалке его платье, она кинулась к нему, хотела обнять его, но упала ничком на плиты камеры, с глухим криком, похожим на хрипение.
Пять минут спустя карета графа увозила ее в их особняк; она лежала, вытянувшись на подушках, граф стоял подле нее на коленях.
Граф де Бован отправился за врачом, чтобы тот оказал графине первую помощь.
Начальник Консьержери осматривал наружную решетку калитки и говорил писарю:
«Тут все было предусмотрено! Прутья железные, кованые… Ведь они были испробованы, немало денег на это ухлопали, а прут оказался с окалиной!..»
Генеральный прокурор, вернувшись к себе в кабинет, был вынужден дать своему секретарю новые распоряжения.
К счастью, Массоль еще не пришел.
Несколько мгновений спустя после отъезда г-на Гранвиля, поспешившего отправиться к г-ну де Серизи, Массоль явился к своему собрату Шаржбефу в канцелярию генерального прокурора.
– Любезный друг, – сказал ему молодой секретарь, – сделайте одолжение, поместите то, что я вам сейчас продиктую, в завтрашнем номере вашей газеты, в отделе судебной хроники. Заголовок придумайте сами.
Записывайте!
И он продиктовал:
«Установлено, что девица Эстер добровольно покончила с собою.
Полное алиби господина Люсьена де Рюбампре, его невиновность заставляют сожалеть об его аресте, тем более что в то самое время, когда судебный следователь отдавал приказ о его освобождении, молодой человек скоропостижно скончался».
– Излишне напоминать вам, сударь, – сказал молодой адвокат Массолю, – что вы должны хранить в строжайшей тайне эту маленькую услугу, о которой вас просят.
– Раз вы оказываете мне честь своим доверием, – отвечал Массоль, – я позволю себе сделать одно замечание.
Заметка вызовет толки, оскорбительные для правосудия…
– Правосудие сумеет этим пренебречь, – возразил молодой атташе прокуратуры с высокомерием будущего судьи, получившего воспитание у г-на де Гранвиля.
– Простите, дорогой мэтр, но ведь можно двумя фразами избегнуть беды.
И адвокат написал следующее:
«Судебные мероприятия не имеют никакого касательства к этому прискорбному событию.
Вскрытие, произведенное немедленно, показало, что смерть вызвана болезнью сердца в последней стадии.
Нет причины предполагать, что господин Люсьен де Рюбампре был потрясен своим арестом, ибо смерть тогда наступила бы гораздо раньше.