– Мы можем немедленно препроводить мошенника на галеры… в Рошфор, он там издохнет через полгода!
О! Никакого преступления! – сказал он в ответ на жест герцога де Гранлье. – Что вы хотите!
Человек не выдерживает более шести месяцев изнурительно тяжелых каторжных работ, в знойную пору, среди ядовитых испарений Шаранты.
Но это хорошо лишь в том случае, если наш молодчик никаких мер предосторожности не принял.
Если же этот негодяй обезопасил себя от своих противников, а это вполне вероятно, тогда надо раскрыть, каковы эти предосторожности.
Ежели нынешний держатель писем беден, можно его подкупить… Дело, стало быть, в том, чтобы заставить проговориться Жака Коллена!
Вот так поединок!
Я буду побежден в нем.
Было бы лучше выкупить эти бумаги ценою других бумаг… бумагой о помиловании, и отдать этого человека в мое заведение.
Жак Коллен – вот единственный человек, способный быть моим преемником, раз бедняга Контансон и мой дорогой Перад умерли!
Жак Коллен убил двух несравненных шпионов, точно он желал очистить себе место.
Надо, как вы изволите видеть, господа, дать мне полную свободу действий.
Жак Коллен в Консьержери.
Я поеду к господину Гранвилю в прокуратуру.
Итак, пошлите туда какое-нибудь доверенное лицо, которое меня там встретит, ибо мне надобно иметь при себе либо рекомендательное письма к господину де Гранвилю, который меня не знает, – кстати письмо это я вручу председателю совета, – либо чрезвычайно внушительного сопровождающего… В вашем распоряжении полчаса времени, так как мне потребуется приблизительно полчаса, чтобы переодеться, то есть стать тем, кем я должен быть в глазах генерального прокурора.
– Сударь, – сказал герцог де Шолье, – мне известны ваши необычайные таланты, я прошу вас лишь сказать: да или нет.
Отвечаете ли вы за успех?..
– Да, но заручившись самыми широкими полномочиями и вашим обещанием никогда не расспрашивать меня об этом.
Мой план готов.
Мрачный его ответ вызвал у вельмож легкий озноб.
– Действуйте, сударь, – сказал герцог де Шолье. – Считайте это дело одним из тех, что вам обычно поручаются.
Корантен откланялся вельможам и ушел.
Анри де Ленонкур, для которого Фердинанд де Гранлье приказал заложить карету, тотчас же поехал к королю, так как он мог войти к нему в любое время по праву, присвоенному его должностью.
Таким образом, различные, но связанные между собой интересы низших и высших классов общества должны были волею необходимости столкнуться в кабинете генерального прокурора, будучи представлены тремя лицами: правосудие – г-ном де Гранвилем, семья – Корантеном и общественное зло – живым олицетворением необузданной силы, их грозным противником, Жаком Колленом.
Как страшен поединок правосудия и произвола, заключивших союз против каторги и ее уловок!
Каторга – вот символ дерзновения, которое попирает всяческий расчет и всяческое благоразумие, не разбирает средств, не прикрывает произвол личиной лицемерия, являя собою гнусный образ вожделеющего голодного брюха – кровавый, скорый на руку бунт голода!
Разве не столкнулись здесь нападающий и обороняющийся? Кража и собственность?
Грозный вопрос состояния общественного и состояния естественного, разрешенный в самых узких рамках?
Короче говоря, то была грозная, живая картина губительных для общества соглашений, в которые безвольные носители власти вступают с мятежной вольницей.
Когда генеральному прокурору доложили о г-не Камюзо, он сделал знак впустить его.
Г-н де Гранвиль, предвидя это посещение, желал условиться со следователем о том, каким путем закончить дело Люсьена.
Заключение, составленное им вместе с Камюзо накануне смерти бедного поэта, утратило весь смысл.
– Садитесь, пожалуйста, господин Камюзо, – сказал г-н де Гранвиль, опускаясь в кресло.
Прокурор, оставшись наедине со следователем, не скрывал от него своего угнетенного состояния.
Взглянув на г-на де Гранвиля, Камюзо заметил на этом обычно замкнутом лице бледность почти мертвенную, крайнее утомление, полный упадок сил – все это говорило о страданиях, более жестоких, возможно, чем страдания приговоренного к смерти, которому писарь только что прочел отказ о помиловании.
А между тем оглашение этого отказа на языке правосудия обозначает:
«Готовься, настал твой последний час!»
– Я зайду позже, господин граф, – сказал Камюзо, – хотя дело безотлагательное…
– Останьтесь, – отвечал генеральный прокурор с достоинством. – Истинные судебные деятели должны мириться со всеми своими треволнениями и уметь таить их про себя.
Моя вина, если вы заметили мое беспокойство.
Камюзо сделал неопределенный жест.
– Храни вас бог, господин Камюзо, от чрезвычайных трудностей нашей жизни!
Не выдерживаешь и меньшего!
Я провел ночь у моего ближайшего друга; у меня только двое друзей: граф Октав де Бован и граф де Серизи.
Мы просидели, господин де Серизи, граф Октав и я, от шести часов вечера до шести часов утра в гостиной, по очереди сменяя друг друга у постели госпожи де Серизи. Всякий раз, входя в спальню, мы боялись, не умерла ли она или, быть может, лишилась рассудка окончательно!
Деплен, Бьяншон, Синар и две сиделки не выходили из спальни.
Граф обожает свою жену.
Вообразите, какова была ночь! Я провел ее между женщиной, обезумевшей от любви, и другом, обезумевшем от отчаяния!
Государственный человек не выказывает отчаяния, словно какой-нибудь глупец!
Серизи сидел в креслах, сдержанный, точно в Государственном совете, желая обмануть нас наружным спокойствием. Но капли пота выступили на этом лбу, склонившемся под тяжестью такого усилия.