Побежденный сном, я задремал и проспал от пяти до половины восьмого, а в половине девятого я уже должен был явиться сюда, чтобы отдать приказ о казни.
Поверьте, господин Камюзо, когда судья блуждает всю ночь в безднах страдания, чувствуя на делах человеческих тяжесть десницы господней, разящей самые благородные сердца, наутро ему чрезвычайно трудно сесть за этот вот стол и хладнокровно сказать:
«В четыре часа отсеките этому человеку голову!
Уничтожьте божье создание, полное жизни, силы, здоровья!» А меж тем такова моя обязанность!..
Раздавленный горем, я должен отдать приказ установить эшафот.
Осужденный не знает, что и судью гнетет смертная тоска.
В это мгновение, связанные листком бумаги, я – общество, которое мстит, он – преступление, которое несет возмездие, мы оба являем собою два лика одного и того же долга, два существования, соединенные на миг мечом закона.
Но глубочайшая скорбь судьи… кого она печалит?
И кто ее утешит?..
Доблесть наша в том, чтобы похоронить ее глубоко в сердце!
Священник, посвятивший жизнь богу, солдат, тысячу раз умирающий за отечество, по моему мнению, счастливее судьи с его вечными сомнениями, опасениями, с его страшной ответственностью.
– Вам известно, кто должен быть казнен? – продолжал генеральный прокурор. – Молодой человек двадцати семи лет, красавец собою, как и наш вчерашний самоубийца, белокурый, как он; нам отдали эту голову вопреки нашим ожиданиям, ибо он был уличен только в укрывательстве!
Мальчуган не сознался, даже будучи осужден!
Он более двух месяцев упорно утверждает, что невиновен, несмотря ни на какие испытания.
Вот уже два месяца, как у меня на плечах две головы!
О, за его признание я отдал бы год жизни, ибо надо успокоить присяжных! Посудите, какой это будет удар по правосудию, если когда-либо откроется, что преступление, которое будет стоит жизни, совершено другим!
В Париже все приобретает страшную серьезность, и самые ничтожные судебные происшествия становятся политическими.
Суд присяжных – установление, которое революционные законодателисчитали таким надежным оплотом общества, – это элемент общественного разрушения, ибо он не отвечает своей цели: он недостаточно защищает общество.
Суд присяжных играет своими обязанностями.
Присяжные делятся на два лагеря, один из которых не желает более смертной казни, а отсюда следует полное нарушение равенства перед законом.
За такое страшное преступление, как отцеубийство, выносят в одном департаменте оправдательный приговор, в то время как в другом – заурядное, так сказать, преступление карается смертью! Что было бы, если бы в нашем округе, в Париже, казнили невиновного?
– Это беглый каторжник, – робко заметил г-н Камюзо.
– Он стал бы в руках оппозиции и печати пасхальным агнцем! – воскликнул г-н де Гранвиль. – Это было бы для оппозиции главным козырем, чтобы обелить его! Скажут, что он корсиканец, фанатик обычаев своей страны, и его преступление лишь следствие вендетты!..
На этом острове принято убивать врага, и сам убийца, как и все окружающие, считают себя человеком безукоризненной чести.
Ах, истинные судьи чрезвычайно несчастны!
Помилуйте! Они должны бы жить обособленно от общества, как некогда жрецы.
Свет видел бы их только в определенные часы, когда они выходят из своих келий, престарелые, почтенные, творить суд на манер первосвященников древности, объединявших собою власть судебную и власть жреческую!
Нас лицезрели бы только в наших судейских креслах!..
А сейчас нас видят, когда мы страдаем или веселимся, как простые смертные!
Нас видят в гостиных, в семье, рядовыми гражданами со всеми человеческими страстями, и мы можем возбудить смех вместо ужаса.
Этот крик души, сопровождаемый минутами молчания, восклицаниями, жестами, придававшими ему особую выразительность, которую трудно передать словами, заставил Камюзо вздрогнуть.
– Господин граф, – сказал Камюзо, – я со вчерашнего дня также прохожу школу страданий, связанных с нашим делом!..
Я сам чуть было не умер, узнав о смерти этого молодого человека!..
Он не понял моего сочувствия к нему; несчастный сам себя погубил…
– Да не нужно было его допрашивать! – вскричал г-н Гранвиль. – Так просто оказать услугу, воздержавшись от…
– А закон? – возразил Камюзо. – Ведь он был под арестом уже двое суток!..
– Несчастье свершилось, – продолжал генеральный прокурор. – Я по мере сил исправил то, что, конечно, непоправимо.
Моя карета и мои люди будут следовать за гробом этого бедного малодушного поэта.
Серизи поступает, как я; более того, он принимает на себя поручение, данное ему несчастным юношей; он будет его душеприказчиком.
Этим обещанием он добился от жены взгляда, говорившего, что рассудок не вполне ее покинул.
Наконец граф Октав лично присутствует на похоронах.
– Тогда, господин граф, – сказал Камюзо, – закончим наше дело!
У нас остался подследственный, чрезвычайно опасный.
Вы его знаете так же хорошо, как и я: это Жак Коллен.
Негодяй будет изобличен…
– Мы погибли! – вскричал г-н де Гранвиль.
– В настоящую минуту он в камере вашего осужденного. Когда-то на галерах этот юноша был для него тем же, чем Люсьен в Париже… его любимцем!
Биби-Люпен перерядился жандармом, чтобы присутствовать при свидании.
– Во что только не вмешивается уголовная полиция! – сказал генеральный прокурор. – Она должна действовать лишь по моим приказаниям.
– Вся Консьержери узнает, что мы поймали Жака Коллена… Так вот, я пришел вам сказать, что этот крупный и дерзкий преступник владеет, по-видимому, письмами госпожи де Серизи, герцогини де Монфриньез и мадемуазель Клотильды де Гранлье.