– Нам всем показалось, что эта женщина порядочная.
– Вы видели ее лицо?
– На ней была черная вуаль.
– О чем они говорили?
– Ну, ханжа с молитвенником в руках… что она могла сказать?
Просила благословления аббата, стала на колени…
– И долго они беседовали? – спросил судья.
– Меньше пяти минут; но никто ни слова не понял из их беседы, они, как видно, говорили по-испански.
– Расскажите нам все, сударь, – продолжал генеральный прокурор. – Повторяю, мельчайшая подробность имеет для нас существенный интерес.
Да послужит это вам уроком.
– Она плакала, господин граф.
– Она в самом деле плакала?
– Видеть этого мы не могли, она закрыла лицо носовым платком.
Она оставила триста франков золотом для заключенных.
– Это не она! – вскричал Камюзо.
– А Биби-Люпен, – продолжал г-н Го, – закричал: «Это шильница!»
– Он знает в этом толк! – сказал г-н де Гранвиль. – Отдайте приказ об аресте, – прибавил он, глядя на Камюзо, – тотчас же опечатайте у нее все!
Но как она добилась рекомендации у господина де Серизи?..
Принесите мне разрешение префектуры… Ступайте, господин Го! Пришлите сюда, да поскорей, этого аббата.
Пока он тут, опасность не возрастает.
Ну, а за два часа беседы можно найти путь к душе человеческой.
– В особенности такому генеральному прокурору, как вы, – тонко заметил Камюзо.
– Нас будет двое, – учтиво отвечал генеральный прокурор.
И он снова погрузился в размышления.
– Следовало бы, – сказал он после долгого молчания, – учредить во всех приемных Консьержери должность надзирателя с хорошим окладом, в виде пенсии для самых опытных и преданных полицейских агентов, уходящих в отставку.
Хорошо бы Биби-Люпену окончить там свои дни.
У нас был бы свой глаз и ухо там, где требуется наблюдение более искусное, чем сейчас.
Господин Го не мог рассказать нам ничего определенного.
– Он чересчур занят, – сказал Камюзо, – но в системе сообщения между секретными и нашими кабинетами существует большой недостаток.
Чтобы попасть из Консьержери к нам, надо пройти коридорами, дворами, лестницами.
Бдительность наших агентов ослабевает, тогда как заключенный постоянно думает о своем деле.
Мне говорили, что какая-то дама уже очутилась однажды на пути Жака Коллена, когда его вели из секретной на допрос.
Женщина добралась до жандармского поста, что наверху лесенки Мышеловки. Приставы мне об этом доложили, и я по этому случаю выбранил жандармов.
– О, здание суда нужно полностью перестроить, – сказал г-н де Гранвиль, – но на это потребуется двадцать – тридцать миллионов!..
Подите-ка попросите тридцать миллионов у палаты депутатов для нужд юстиции!
Послышались шаги нескольких человек и лязг оружия.
По-видимому, привели Жака Коллена.
Генеральный прокурор надел на себя маску важности, под которой скрылись все человеческие чувства; Камюзо последовал примеру главы прокуратуры.
Когда служитель отпер дверь, вошел Жак Коллен; он был спокоен.
– Вы желали говорить со мною, – сказал судья, – я вас слушаю!
– Господин граф, я Жак Коллен, я сдаюсь!
Камюзо вздрогнул, генеральный прокурор был невозмутим.
– Вы, верно, понимаете, что у меня есть причины поступить так, – продолжал Жак Коллен, окидывая обоих судейских насмешливым взглядом. – Я, видимо, доставляю вам много хлопот: ибо останься я испанским священником, вы прикажете жандармерии довезти меня до Байонны, а там на границе испанские штыки избавят вас от меня!
Судьи хранили спокойствие и молчали.
– Господин граф, – продолжал каторжник, – причины, побуждающие меня действовать так, гораздо важнее тех, что я указал, хотя они сугубо личные; но я могу их открыть только вам… Ежели бы вы не побоялись…
– Кого бояться?
Чего? – сказал граф де Гранвиль.
Осанка, лицо, манера держать голову, движения, взгляд этого благородного генерального прокурора являли живой образ судьи, обязанного подавать собою прекраснейший пример гражданского мужества.
В этот миг он был на высоте своего положения, достойный старых судей прежнего парламента, времен гражданских войн, когда они, сталкиваясь лицом к лицу со смертью, уподоблялись изваяниям из камня, воздвигнутым позднее в их честь.
– …Остаться наедине с беглым каторжником.