Все движения Жака Коллена и тон, каким были сказаны эти слова, указывали на сильнейшее нервное возбуждение, и ему было любопытно узнать его причины.
При этом неожиданном и чудодейственном опознании его личности Корантен поднялся, как змея, которой наступили на хвост.
– Да, это я, любезный аббат Карлос Эррера.
– Уж не явились ли вы сюда, – сказал ему Обмани-Смерть, – в качестве посредника между господином генеральным прокурором и мною?..
Неужто я имею счастье служить предметом одной из тех сделок, в которых вы блещете своими талантами?
Послушайте, сударь, – сказал каторжник, обернувшись к генеральному прокурору, – чтобы вам не терять даром ваше драгоценное время, читайте, вот образчики моих товаров… И он протянул г-ну де Гранвилю три письма, вынутые им из бокового кармана сюртука. – Покамест вы будете знакомиться с ними, я, если позволите, побеседую с этим господином.
– Большая честь для меня, – отвечал Корантен, невольно вздрогнув.
– Вы, сударь, достигли полного успеха в нашем деле, – сказал Жак Коллен. – Я был побит… – прибавил он шутливым тоном проигравшего игрока, – но при этом у вас сняли несколько фигур с доски… Победа досталась вам не дешево…
– Да, – отвечал Корантен, принимая шутку. – Ежели вы потеряли королеву, то я потерял обе ладьи…
– О!
Контансон был только пешкой! – возразил насмешливо Жак Коллен. – Его можно заменить.
Позвольте мне в глаза воздать вам хвалу. Вы, даю в том честное слово, человек незаурядный.
– Полноте, полноте! Я склоняюсь перед вашим превосходством, – сказал Корантен с видом заправского балагура, как бы говоря:
«Хочешь паясничать, изволь!» – Ведь я располагаю всем, а вы, так сказать, на особняка ходите…
– О-о!.. – протянул Жак Коллен.
– И вы чуть было не взяли верх, – сказал Корантен, услыхав это восклицание. – Вы самый необыкновенный человек, какого я встречал в жизни, а я на своем веку видел много необыкновенных людей, ибо все те, с кем я веду борьбу, примечательны по своей дерзости, по смелости своих замыслов.
Я был, к несчастью, чересчур близок с его светлостью, покойным герцогом Орантским; я работал для Людовика Восемнадцатого, когда он царствовал, а когда он был в изгнании, то для императора и для Директории.
У вас закал Лувеля, отменнейшего орудия политики, какое я когда-либо видел, притом у вас гибкость князя дипломатии.
А какие помощники!..
Я бы дал отрубить много голов, чтобы получить в свое распоряжение кухарку бедняжки Эстер… Где только вы находите таких красоток, как та девушка, что некоторое время подменяла собою эту еврейку для Нусингена?..
Я просто теряюсь, откуда их брать, когда они нужны мне…
– Помилуйте, сударь, – сказал Жак Коллен. – Вы меня смущаете… От этих похвал, услышанных от вас, нетрудно потерять голову…
– Они вами заслужены!
Да ведь вы обманули самого Перада! Он принял вас за полицейского чиновника!..
Слушайте, не виси у вас на шее этот несмышленыш, которого вы опекали, вы бы нас провели.
– О сударь, вы забываете Контансона в роли мулата… и Перада на ролях англичанина!..
Актерам помогает театральная рампа; но так бесподобно играть роль среди бела дня в любой обстановке, на это способны только вы и ваши…
– Полноте! – сказал Корантен. – Мы оба знаем себе цену и важность наших заслуг.
Мы оба с вами одиноки, глубоко одиноки; я потерял старого друга, вы – вашего питомца. – Я в эту минуту сильнее вас, – почему бы не поступить нам, как в мелодраме «Адретская гостиница»!
Я предлагаю вам мировую и говорю:
«Обнимемся, и делу конец!»
Обещаю вам в присутствии генерального прокурора полное и безоговорочное помилование, и вы станете одним из наших, первым после меня, быть может, моим преемником.
– Стало быть, вы предлагаете создать мне положение?.. – спросил Жак Коллен. – Завидное положение! Из черненьких прямо в беленькие…
– Вы окажетесь в той сфере деятельности, где ваши таланты будут хорошо оценены, хорошо оплачены и где вы будете поступать по своему усмотрению.
У полиции политической и государственной есть опасные стороны.
Я сам, каким вы меня знаете, уже дважды сидел в тюрьме… Но это мне ничуть не повредило.
Можно путешествовать! Быть тем, кем хочешь казаться… Чувствуешь себя настоящим мастером полических драм, вельможи относятся к тебе с учтивостью… Ну-с, любезный Жак Коллен, устраивает вас это?..
– Вам даны на этот счет указания? – спросил его каторжник.
– Мне дано неограниченное право… – сказал Корантен, восхищенный собственной выдумкой.
– Вы шутите; вы человек большого ума и, конечно, допускаете, что можно и не доверять вам… Вы предали немало людей, упрятав их в мешок и притом заставив их влезть туда якобы добровольно.
Я знаю ваши блестящие баталии: дело Симеза, дело Монторана… О! Это настоящие шпионские баталии, своего рода битвы при Маренго!
– Так вот, – сказал Корантен, – вы питаете уважение к господину генеральному прокурору?
– Да, – сказал Жак Коллен, почтительно наклонившись. – Я восхищаюсь его благородным характером, его твердостью, великодушием и отдал бы свою жизнь, лишь бы он был счастлив.
Поэтому я прежде всего выведу из опасного состояния, в котором она находится, госпожу де Серизи.
Генеральный прокурор не мог скрыть чувства радости.
– Так вот, спросите же у него, – продолжал Корантен, – властен ли я вырвать вас из того унизительного положения, в котором вы пребываете и взять вас к себе на службу?
– Да, это правда, – сказал г-н де Гранвиль, глядя на каторжника.
– Чистая правда?
Мне простят мое прошлое и пообещают назначить вашим преемником, ежели я докажу свое искусство?
– Между такими людьми, как мы с вами, не может быть никаких недоразумений, – продолжал Корантен, проявляя такое великодушие, что обманул бы любого.