– А цена этой сделки, конечно, передача писем трех дам?.. – спросил Жак Коллен.
– Мне кажется, нет нужды говорить об этом…
– Любезный Корантен, – сказал Обмани-Смерть с насмешкой, достойной той славы, какую стяжал Тальма в роли Никомеда, – благодарю вас, я вам обязан тем, что узнал себе цену, и понял, какое значение придают тому, чтобы вырвать из моих рук мое оружие… Я этого никогда не забуду… Я всегда и во всякое время к вашим услугам и вместо того, чтобы говорить, как Робер Макэр:
«Обнимемся!..» – я первый вас обниму.
Он с такой быстротой схватил Корантена поперек туловища, что тот не успел уклониться от этого объятия. Он прижал его к своей груди, как куклу, поцеловал в обе щеки, поднял, точно перышко, распахнул дверь кабинета и опустил его на пол в коридоре, всего измятого этими грубыми объятиями.
– Прощайте, любезный, – сказал он, понизив голос, – Нас отделяют друг от друга расстояние в три трупа; мы скрестили шпаги, они одной закалки и равны по размеру… Сохраним уважение друг к другу; но я хочу быть равным вам, а не вашим подчиненным.
Вы оказались бы так вооружены, что были бы, по-моему, слишком опасным начальником для вашего помощника.
Проложим ров между нами.
Горе вам, если вы ступите в мои владения!..
Вы именуетесь Государством точно так же, как лакеи носят имя своих господ; а я хочу именовать себя Правосудием; мы будем часто встречаться, и нам следует проявлять в наших отношениях тем больше достоинства и приличия, что мы всегда останемся отъявленными канальями, – шепнул он ему на ухо. – Я дал тому пример, поцеловав вас…
Корантен растерялся впервые в жизни и позволил своему страшному противнику пожать себе руку.
– Если так, – сказал он, – я полагаю, что в наших интересах быть друзьями…
– Мы будем сильнее каждый в отдельности, но вместе с тем и опаснее, – прибавил Жак Коллен тихим голосом. – Итак, разрешите мне просить у вас завтра задаток под нашу сделку…
– Ну что ж! – сказал Корантен добродушно, – Вы отнимаете у меня ваше дело, чтобы передать его генеральному прокурору; вы будете причиной его повышения; но не могу не сказать вам, что вы избрали благую долю… Биби-Люпен слишком известен, он свое отслужил. Если вы его замените, вы займете единственное подходящее для вас положение; я восхищен видеть вас там… честное слово…
– До скорого свидания, – сказал Жак Коллен.
Вернувшись в кабинет, Жак Коллен, увидел, что генеральный прокурор сидит за столом, обхватив голову руками.
– И вы можете уберечь графиню де Серизи от грозящего ей безумия?.. – спросил г-н де Гранвиль.
– В пять минут… – отвечал Жак Коллен.
– И вы можете вручить мне всю переписку этих дам?
– Вы прочли эти три письма…
– Да, – сказал генеральный прокурор с живостью. – Мне стыдно за тех, кто писал эти письма.
– Ну, мы теперь одни! Запретите входить к вам, и побеседуем, – сказал Жак Коллен.
– Позвольте… Правосудие прежде всего должно выполнить свой долг, и господин Камюзо получил приказ арестовать вашу тетушку.
– Он никогда не найдет ее, – сказал Жак Коллен.
– Произведут обыск в Тампле у некой девицы Паккар, которая держит там заведение…
– Там найдут только одно тряпье: наряды, брильянты, мундиры. И все же надо положить конец рвению господина Камюзо.
Господин де Гранвиль позвонил и приказал служителям канцелярии попросить г-на Камюзо.
– Послушайте, – сказал он Жаку Коллену, – пора кончать!
Мне не терпится узнать ваш рецепт для излечения графини…
– Господин генеральный прокурор, – сказал Жак Коллен очень серьезно, – я был, как вы знаете, присужден к пяти годам каторжных работ за подлог.
Я люблю свободу!..
Но эта любовь, как всякая любовь, была мне во вред; чересчур пылкие любовники вечно ссорятся!
Я бежал неоднократно, меня ловили, и так я отбыл семь лет каторги.
Стало быть, вам остается простить мне только отягчение наказания, заработанное мною на лужке… виноват, на каторге!
В действительности я отбыл наказание, и пока мне не приписывают никакого скверного дела – а это не удастся ни правосудию, ни даже Корантену! – я должен быть восстановлен в правах французского гражданина.
Жить далеко от Парижа, под надзором полиции, – разве это жизнь?
Куда мне деваться? Что делать?
Вам известны мои способности… Вы видели, как Корантен, этот кладезь коварства и предательства, бледнел от страха передо мной и воздавал должное моим талантам… Этот человек отнял у меня все! Он был один, не знаю, какими средствами и в каких целях, обрушил здание счастья Люсьена… Все это сделали Корантен и Камюзо…
– Не защищайте себя, обвиняя других, – сказал г-н де Гранвиль, – переходите к делу.
– Так вот, дело в следующем!
Этой ночью, держа в своей руке ледяную руку мертвого юноши, я дал себе клятву отказаться от бессмысленной борьбы, которую я веду в продолжение вот уже двадцати лет против общества.
Я изложил вам свои взгляды на религию, и вы, конечно, не сочтете меня способным лицемерить… Так вот, я двадцать лет наблюдал жизнь с ее изнанки, в ее тайниках, и узнал, что ходом вещей правит сила, которую вы называете провидением, я называю случаем, а мои товарищи фартом!
От возмездия не ускользнет ни одно злодеяние, как бы оно ни старалось его избегнуть.
В нашем ремесле бывает так: человеку везет, у него все козыри и его первый ход; и вдруг свеча падает, карты сгорают, или внезапно игрока хватает удар!..
Такова история Люсьена.
Этот мальчик, этот ангел, не замарал себя и тенью злодейства; он плыл по течению и не боролся с этим течением.
Он должен был жениться на мадемуазель де Гранлье, получить титул маркиза, у него было состояние! И что ж? Какая-то девка травится, да еще прячет куда-то выручку от продажи процентных бумаг, и здание его благополучия, возведенное с таким трудом, рушится в один миг!
И кто первый наносит нам удар!
Человек, запятнанный гнусными преступлениями, чудовище, совершившее в мире наживы такие злодеяния (см. Банкирский дом Нусингена), что каждый червонец из его миллионов оплачен слезами какой-нибудь семьи, – Нусинген, этот узаконенный Жак Коллен в мире дельцов!
Да ведь вы сами знаете не хуже меня о распродажах имущества, обо всех гнусных проделках этого человека, который заслуживает виселицы.