А на всех моих поступках, даже самых добродетельных, будет вечно оставаться след моих кандалов!
Играть роль мячика между двух ракеток, из которых одна именуется каторгой, другая полицией, это значит жить жизнью, где победа – вечный труд, где покой, по-моему, невозможен.
Господин де Гранвиль, Жак Коллен умер вместе с Люсьеном, которого кропят сейчас святой водою и готовятся везти на кладбище Пер-Лашез.
Теперь мне нужно найти себе такое место, где бы я мог если не жить, то доживать… При настоящем положении вещей вы, правосудие, не пожелали заняться гражданским и общественным положением бывшего каторжника.
Если закон и удовлетворен, то общество не удовлетворено: оно по-прежнему чувствует к нему недоверие и всячески старается оправдать свою подозрительность в собственных глазах; оно обращает бывшего каторжника в существо нетерпимое в своей среде; оно формально возвращает ему все права, но запрещает жить в известной зоне.
Общество говорит этому отверженному:
«Париж и такие-то его пригороды, единственное место, где ты можешь укрыться, для тебя запретны». Потом оно отдает бывшего каторжника под надзор полиции.
И вы думаете, что в таких условиях можно жить?
Чтобы жить, надо работать, с каторги не возвращаются с рентой!
Вы стараетесь, чтобы каторжник имел ясные приметы, был легко опознан вами, был лишен выбора местожительства, а после этого вы еще можете думать, что граждане доверчиво раскроют ему свои объятия, когда общество, правосудие, весь окружающий его мир не питает к нему никакого доверия?
Вы обрекаете его на голод или преступление.
Он не находит работы, его роковым образом толкают к прежнему ремеслу, а оно ведет на эшафот.
Поэтому, как я ни хотел отказаться от борьбы против закона, я не нашел для себя места под солнцем.
Одно только мне подходит: стать слугой той власти, которая нас угнетает. И стоило лишь блеснуть этой мысли, как сила моя, о которой я вам говорил, проявилась в самой наглядной форме.
Три знатных семьи в моих руках!
Не бойтесь, я не собираюсь шантажировать… Шантаж – гнуснейшее из злодеяний.
В моих глазах это более подлое злодеяние, нежели убийство.
Убийца хотя бы должен обладать отчаянной смелостью.
Я подтверждаю свои слова, ибо письма – залог моей безопасности, оправдание моего разговора с вами как равного с равным в эту минуту, преступника с правосудием, – письма эти в вашем распоряжении… Служитель вашей канцелярии может пойти от вашего имени за остальными, они будут ему вручены… Я не прошу выкупа, я ими не торгую!
Увы, господин генеральный прокурор, когда я их откладывал в сторону, я думал не о себе, а о том, что когда-нибудь Люсьен может оказаться в опасности!
Если моя просьба не будет уважена, ну что ж! У меня больше мужества, больше отвращения к жизни, нежели нужно для того, чтобы пустить себе пулю в лоб и освободить вас от себя… Я могу, получив паспорт, уехать в Америку и там жить отшельником; я обладаю всеми склонностями дикаря… Вот в каких мыслях провел я эту ночь.
Ваш секретарь, вероятно, передал вам мои слова, я просил его об этом.
Увидев, какие меры предосторожности вы принимаете, чтобы оберечь память Люсьена от бесчестия, я отдал вам свою жизнь – жалкий дар! Я больше не дорожил ею, она казалась мне невозможной без света, озарявшего ее, без счастья, которое ее одушевляло, без надежды, составлявшей весь ее смысл, без юного поэта, который был ее солнцем, и мне захотелось отдать вам все эти три связки писем…
Господин де Гранвиль склонил голову.
– Выйдя в тюремный двор, я нашел виновников злодеяния, совершенного в Нантере, и узнал, что нож гильотины занесен над моим юным товарищем по цепи за небольшое соучастие в этом преступлении, – продолжал Жак Коллен. – Я узнал, что Биби-Люпен обманывает правосудие, что один из его агентов – убийца супругов Кротта; не было ли это, как говорят у вас, волей провидения?..
Итак, мне представился случай сделать доброе дело, употребить способности, которыми я одарен, а также приобретенные мною печальные познания на служение обществу, быть полезным, а не вредным; и я осмелился положиться на ваш ум, на вашу доброту.
Доброжелательность, прямодушие, прямота этого человека, его исповедь, в которой не было ни язвительности, ни философского оправдания порока, внушавших ранее ужас слушателю, невольно заставляли поверить в его перерождение.
То был уже не он.
– Я верю вам настолько, что хочу быть всецело в вашем распоряжении, – продолжал он со смирением кающегося. – Вы видите, я стою на распутье трех дорог: самоубийство, Америка и Иерусалимская улица.
Биби-Люпен богат, от отжил свое время; этот ваш блюститель закона – двурушник, и, если бы вы пожелали дать мне волю, я бы его вывел на чистую воду через неделю.
Если вы назначите меня на должность этого негодяя, вы окажете большую услугу обществу.
Лично мне уж ничего не нужно.
У меня все качества, необходимые в этой должности.
Я образованнее Биби-Люпена, я дошел до класса риторики; я не так глуп, как он; я умею себя держать, когда захочу.
Предел моего честолюбия – быть частицей порядка и возмездия, вместо того, чтобы олицетворять собою безнравственность.
Я впредь никого не буду вовлекать в великую армию порока.
Когда на войне берут в плен вражеского главнокомандующего, его не расстреливают, не правда ли? Ему возвращают шпагу и предоставляют какой-либо город в качестве тюрьмы; так вот, я главнокомандующий каторги, и я сдаюсь… Меня сразило не правосудие, а смерть… Только эта область, в которой я хочу действовать, а значит и жить, подходит для меня, тут я разверну все способности, которые в себе чувствую… Решайте…
И Жак Коллен замолк в покорной и почтительной позе.
– Вы отдаете письма в мое распоряжение? – сказал генеральный прокурор.
– Можете послать за ними, их передадут вашему посланцу…
– Но куда?
Жак Коллен читал в сердце генерального прокурора и продолжал свою игру.
– Вы обещали заменить смертную казнь Кальви двадцатью годами каторжных работ.
О! Я упоминаю об этом не для того, чтобы ставить условия, – сказал он с живостью, заметив жест генерального прокурора. – Но эта жизь должна быть спасена по другой причине: мальчик невиновен…
– Куда послать за этими письмами? – спросил генеральный прокурор. – Мой долг и мое право знать, тот ли вы человек, за которого вы себя выдаете.
Я хочу получить вас без всяких условий…
– Пошлите верного человека на Цветочную набережную, там, в дверях скобяной лавки, под вывеской «Щит Ахилла»…
– Лавка со Щитом?..
– Вот именно: там хранится мой щит, – сказал Жак Коллен с горькой усмешкой. – Ваш посланец встретит там старуху, наряженную, как я вам говорил, зажиточной торговкой рыбой, с серьгами в ушах, настоящую рыночную щеголиху!
Пускай он спросит г-жу де Сент-Эстев.