И скуп… как Гобсек и Жигоне, вместе взятые.
Он вывозит меня обедать, но не оплачивает наемной кареты, в которой я возвращаюсь обратно, если случайно не закажу своей…
– И сколько же он дает тебе за такие услуги? – спросила Эстер.
– Ах, дорогая, можно сказать, ничего.
Наличными пятьсот франков в месяц и оплачивает выезд.
Но что это за выезд!..
Карета вроде тех, что берут напрокат лавочники в день свадьбы, чтобы съездить в мэрию, в церковь, в Кадран бле… Он мне опостылел с этим уважением.
Когда я не скрываю от него, что я раздражена, что я не в духе, он не сердится, а говорит мне:
«Ай шелау, штоуб миледи имей суой волю, ибо ништо так ненавийстн для джентельмэн, как сказать молодой милой дженшен: ви ейст хлопок, ви ейст тоуар! Хе-хе!
Я ейст члейн обчесс тресвуэсе в борбэй оф раубств».
И мой изверг по-прежнему бледен, сух и холоден, давая мне этим понять, что уважает меня, как уважал бы негра, и что это исходит не от его сердца, но от его аболиционистских убеждений.
– Гнуснее быть невозможно, – сказала Эстер, – но я разорила бы этого китайца!
– Разорить? – воскликнула г-жа Валь-Нобль. – Для этого надо, чтобы он любил меня!..
Да ты бы сама не пожелала попросить у него и двух лиаров.
Он бы тебя важно выслушал и сказал бы в таких британских выражениях, в сравнении с которыми и пощечина кажется любезностью, что он платит тебе достаточно дорого за «такую маленьки вуещь, как любоув в наша джизн».
– Подумать только, что мы, в нашем положении, можем встретить такого мужчину! – вскричала Эстер.
– О, моя милочка, тебе посчастливилось!..
Ухаживай хорошенько за своим Нусингеном.
– У твоего набоба, верно, что-то есть на уме?
– То же самое сказала мне и Адель, – отвечала г-жа дю Валь-Нобль.
– Помилуй, дорогая, этот человек как будто решил внушить женщине ненависть к себе, чтобы в какую-то минуту его прогнали прочь, – сказала Эстер.
– Или хочет вести дела с Нусингеном и взял меня, зная, что мы с тобой дружны; так думает Адель, – отвечала г-жа дю Валь-Нобль. – Вот почему я и представила его тебе сегодня!
Ах! Если бы я была уверена в его замыслах, я премило сговорилась бы с тобой и с Нусингеном!
– Не случалось ли тебе вспылить? – сказала Эстер. – Высказать ему все начистоту?
– Попробовала бы сама! Какая хитрая!..
Все равно, как ты ни мила, он убил бы тебя своими ледяными улыбками.
Он бы тебе ответил: «Я проутивник оф раубств энд ви суободн…» Ты бы ему говорила препотешные вещи, а он бы глядел на тебя и говорил: very good, и ты бы поняла, что в его глазах ты только кукла.
– А рассердиться?
– Все равно! Для него это лишнее забавное зрелище!
Разрежь ему грудь, и ему ничуть не будет больно, у него внутренности не иначе как из жести.
Я высказала ему это.
Он ответил: «я уошен рад такуой физикаль оусобенность».
И всегда учтив.
Дорогая моя, у него душа в перчатках… Из любопытства я решила еще несколько дней потерпеть эту пытку.
Иначе я уже заставила бы Филиппа, отличного фехтовальщика, отхлестать по щекам милорда, больше ничего не остается…
– Я как раз хотела тебе это посоветовать! – вскричала Эстер. – Но раньше ты должна узнать, обучен ли он боксу; эти старые англичане, моя милая, могут неожиданно сыграть с тобой злую шутку.
– Второго такого не найдешь!..
Ты бы видела, как он испрашивает моих приказаний: и в котором часу ему прийти и застанет ли он меня дома (понятно само собой!) – и все это в такой почтительной, можно сказать джентльменской форме, что ты сказала бы:
«Как эту женщину обожают!» И нет женщины, которая не сказала бы того же…
– А нам завидуют, моя милая, – сказала Эстер.
– Ну и отлично!.. – воскликнула г-жа дю Валь-Нобль. Видишь ли, мы все более или менее испытали в нашей жизни, как мало с нами считаются: но, дорогая, я никогда не была так жестоко, так глубоко, так беспощадно унижена грубостью, как я унижена почтительностью этого дурацкого бурдюка, налитого портвейном.
Когда он пьян, он уходит, чтобы не бийт противн, как он сказал Адели, и не быть между двух зоул: женщиной и вином.
Он злоупотребляет моим фиакром, пользуется им больше, чем я сама… О, если бы нам нынче удалось напоить его до положения риз… но он выдувает десять бутылок и только навеселе: глаза у него мутные, а взгляд зоркий.
– Точно окна, грязные снаружи, – сказала Эстер, – А изнутри отлично видно, что происходит вовне… Я знаю эту особенность мужчин: дю Тийе обладает ею в высокой степени.
– Постарайся залучить к себе вечером дю Тийе. Ах, если бы они вдвоем с Нусингеном впутали его в свои дела, как бы я была отомщена!..
Они довели бы его до нищеты!
Увы, дорогая, докатиться до протестантского ханжи, и это после бедняги Фале, такого забавника, такого славного малого, такого зубоскала!..
И нахохотались же мы с ним вдоволь!..
Говорят, все биржевые маклеры глуповаты… Ну, а этот сглупил только один-единственный раз…
– Когда он оставил тебя без сантима, и ты постигла изнанку веселой жизни.