Тот не мог скрыть своего удивления.
– Итак, составьте докладную записку, – продолжал Корантен, – позже она нам очень пригодится, но только пошлите ее в качестве секретной справки.
Отравления нельзя доказать, и я знаю, что следствие было бы прекращено сразу… Но, рано или поздно, я найду виновных, я их выслежу и схвачу на месте преступления.
Полицейский пристав поклонился Корантену и вышел.
– Сударь, – сказала Катт, – девочка все поет и танцует.
Как мне быть?
– А что на нее так повлияло?
– Она узнала, что умер ее отец…
– Посадите ее в фиакр и отвезите прямо в Шарантон; я напишу несколько строк главному начальнику королевской полиции, чтобы она была прилично помещена.
Дочь в Шарантоне, отец в общей могиле! – сказал Корантен. – Контансон, ступай, закажи похоронные дроги.
Теперь мы с вами один на один, дон Карлос Эррера…
– Карлос! – воскликнул Контансон. – Да ведь он в Испании.
– Он в Париже! – твердо сказал Корантен. – От всего этого веет духом эпохи Филиппа Второго испанского, но у меня найдется капканы для всех, даже для королей.
Пять дней спустя после исчезновения набоба г-жа дю Валь-Нобль сидела в девять часов утра у изголовья кровати Эстер и плакала, ибо она чувствовала, что ступила на наклонную плоскость нищеты.
– Будь у меня хотя бы сто луидоров ренты!
Тогда, моя дорогая, можно было бы уехать в какой-нибудь маленький городок и там найти случай выйти замуж…
– Я могу тебе их достать, – сказала Эстер.
– Но как? – вскричала госпожа дю Валь-Нобль.
– О, совсем просто!
Слушай.
Ты будто бы захочешь покончить с собой; сыграй хорошенько эту комедию!
Пошлешь за Азией и предложишь ей десять тысяч франков за две черные жемчужины из тонкого стекла, наполненные ядом, который убивает за одну секунду; ты мне их принесешь, и я тебе дам пятьдесять тысяч франков…
– Почему ты не попросишь их сама? – сказала г-жа дю Валь-Нобль.
– Азия мне их не продала бы.
– Неужто это для тебя?.. – сказала г-жа дю Валь-Нобль.
– Может быть.
– Для тебя! Да ведь ты живешь среди роскоши, веселья, в собственном доме!
И накануне празднества, о котором будут толковать целых десять лет! Ведь Нусингену этот день обойдется тысяч в двадцать франков.
Говорят, будто в феврале к столу подадут клубнику, спаржу, виноград… дыни… Одних цветов в комнатах будет на тысячу экю!
– Ну что ты болтаешь!
На тысячу экю одних только роз на лестнице.
– Говорят, твой наряд стоит десять тысяч франков?
– Да, у меня платье из брюссельских кружев, и Дельфина, его жена, в бешенстве.
Но мне хотелось быть одетой, как невеста.
– А где эти десять тысяч франков? – спросила г-жа дю Валь-Нобль.
– Это все мои карманные деньги, – сказала Эстер, улыбнувшись. – Открой туалетный столик, деньги под бумагой для папильоток…
– Кто говорит о самоубийстве, тот не кончает с собой, – сказала г-жа дю Валь-Нобль. – Ну, а если яд нужен для того, чтобы совершить…
– Преступление, хочешь ты сказать? – докончила Эстер мысль своей нерешительной подруги. – Можешь быть спокойна, – продолжала Эстер, – я никого не хочу убивать.
У меня была подруга, очень счастливая женщина, она умерла, я последую за ней… вот и все…
– Ну и глупа же ты!..
– Что прикажешь делать?
Мы дали обещание друг другу.
– Дай опротестовать этот вексель, – сказала подруга, смеясь.
– Делай, что я тебе говорю, и убирайся.
Я слышу, подъезжает экипаж.
Это Нусинген, человек, который сойдет с ума от счастья!
Он-то меня любит… Почему мы не любим тех, кто нас любит, ведь они в конце концов делают все, чтобы вам понравиться?..
– Вот именно! – сказала г-жа дю Валь-Нобль. – Это вроде истории с селедкой, самой злокозненной из рыб.
– Почему она злокозненная?
– Ну, этого никому так и не удалось узнать.