– Сударыня, – сказала она, – там рассыльный с набережной Малакэ, его послал Селестен, слуга господина Люсьена.
– Пусть войдет!.. Нет, лучше я сама выйду в прихожую.
– У него письмо для вас, сударыня.
Эстер бросилась в прихожую, взглянула на рассыльного – самый обыкновенный рассыльный.
– Скажи ему, чтобы сошел вниз! – прочтя письмо, сказала Эстер упавшим голосом и опустилась на стул. – Люсьен хочет покончить с собой… – шепнула она Европе. – Впрочем, отнеси письмо ему.
Карлос Эррера, все в том же обличье коммивояжера, тотчас сошел вниз, но, приметив в прихожей постороннее лицо, впился взглядом в рассыльного.
«Ты сказала, что никого нет», – шепнул он на ухо Европе.
Из предосторожности он тут же прошел в гостиную, успев, однако, посмотреть посланца.
Обмани-Смерть не знал, что с некоторых пор у прославленного начальника тайной полиции, арестовавшего его в доме Воке, появился соперник, которого прочили в его преемники.
Этим соперником был рассыльный.
– Ваши предположения правильны, – сказал мнимый рассыльный Контансону, который ожидал его на улице, – тот человек, приметы которого вы мне указали, в доме; но он не испанец, ручаюсь головой, что под этой сутаной – наша дичь.
– Он такой же священник, как испанец, – сказал Контансон.
– Я в том уверен, – сказал агент тайной полиции.
– О, если только мы правы!.. – воскликнул Контансон.
Люсьен действительно два дня был в отсутствии, и этим воспользовались, чтобы расставить сети; но он вернулся в тот же вечер, и тревоги Эстер рассеялись.
На другой день, поутру, когда куртизанка, выйдя из ванны, опять легла в постель, пришла ее подруга.
– Жемчужины у меня! – сказала Валь-Нобль.
– Ну-ка, посмотрим! – сказала Эстер, приподымаясь на локте, утонувшем в кружевах подушки.
Госпожа дю Валь-Нобль протянула подруге нечто похожее на две ягоды черной смородины.
Барон подарил Эстер двух левреток редкостной породы, заслужившей носить в будущем носить имя великого поэта, который ввел их в моду, и куртизанка, чрезвычайно польщенная подарком, сохранила для них имена их предков: Ромео и Джульетты.
Нет нужды говорить о привлекательности, белизне, изяществе этих, точно созданных для комнатной жизни животных, во всех повадках которых было что-то схожее с английской чопорностью.
Эстер позвала Ромео: перебирая своими гибкими, тонкими лапками, такими крепкими и мускулистыми, что вы приняли бы их за стальные прутья, Ромео подбежал и посмотрел на свою хозяйку.
Эстер, чтобы привлечь его внимание, размахнулась, будто собираясь что-то бросить.
– Самое имя обрекает его на такую смерть! – сказала Эстер, бросая жемчужину, которую Ромео раздавил зубами.
Не издав ни звука, собака покружилась и упала замертво.
Все было кончено, пока Эстер произносила это надгробное слово.
– О боже! – вскрикнула г-жа дю Валь-Нобль.
– Твой фиакр здесь, увези покойника, Ромео, – сказала Эстер: – Его смерть наделала бы тут шуму; скажем, что я тебе подарила, а ты его потеряла; помести в газете объявление.
Поспеши, нынче же вечером ты получишь обещанные пятьдесят тысяч франков.
Это было сказано так спокойно и с такой великолепной бесчувственностью истой куртизанки, что дю Валь-Нобль воскликнула:
«И верно, ты наша королева!»
– Приходи пораньше и принарядись хорошенько…
В пять часов Эстер принялась за свой свадебный туалет.
Она надела кружевное платье поверх белой атласной юбки, застегнула белый атласный пояс, обула ноги в белые атласные туфельки, накинула на свои прекрасные плечи шарф из английских кружев.
Она убрала свою головку белыми камелиями, точно девственница.
На ее груди переливалось жемчужное ожерелье в тридцать тысяч франков, подаренное Нусингеном.
Хотя свой туалет она закончила к шести часам, дверь ее была закрыта для всех, даже для Нусингена.
Европа знала, что в спальню должен пройти Люсьен.
Он приехал к седьмому часу, и Европа сумела тайком проводить его к своей госпоже; никто не заметил его появления.
Люсьен, увидев Эстер, подумал:
«Почему бы не уехать и не жить с нею в Рюбампре, вдали от света, распростившись навсегда с Парижем!..
Я уже отдал пять лет в задаток такой жизни, а моя любимая всегда останется верна себе!
Где я найду еще такое чудо?»
– Друг мой, вы были для меня божеством, – сказала Эстер, опустившись на подушку у ног Люсьена и преклонив перед ним колени, – благословите меня…
– К чему эти шутки, любовь моя? – спросил Люсьен, собираясь поднять и поцеловать Эстер.
Он попытался взять ее за талию, но она отстранилась движением, исполненным обожания и ужаса.
– Я недостойна тебя, Люсьен, – сказала она, не сдерживая слез. – Умоляю, благослови меня и поклянись сделать вклад в городскую больницу на две кровати… Молитвы за помин души в церкви мне не помогут. Бог может внять лишь моим мольбам… Я слишком любила тебя, мой друг.
И еще скажи, что я принесла тебе счастье и что ты изредка ты будешь думать обо мне… Скажи!
Люсьен почувствовал в торжественных словах Эстер глубокую искренность и задумался.
– Ты хочешь убить себя! – сказал он вдруг серьезным тоном.