Что делать?
Как бить?
Он прав, этот шестоки Ироп!
Эздер богатейш, он уйдет от меня… Не повеситься ли!
Что жизнь без боджественни пламень наслаждень, котори я вкусил!..
Поже мой…
И биржевой хищник сорвал с себя парик, которым он последние три месяца прикрывал свои седины.
Пронзительный крик Европы потряс Нусингена до мозга костей.
Бедный банкир встал и пошел, пошатываясь, ибо он только что осушил кубок Разочарования, а ничто так не опьяняет, как горькое вино несчастья.
В раскрытой двери он увидел Эстер: она лежала вытянувшись на кровати, посиневшая от яда, мертвая!..
Он подошел к кровати и упал на колени.
– Ти бил прав, Ироп, и он претупрешталь!..
Он помер от меня!..
Появились Паккар, Азия, сбежался весь дом.
Но для них это было зрелище, неожиданность, а не скорбь.
Среди слуг возникло некоторое замешательство.
Барон опять стал банкиром, у него закралось подозрение, и он совершил неосторожность, спросив, где семьсот пятьдесят тысяч франков ренты.
Паккар, Азия и Европа так странно переглянулись, что г-н Нусинген тотчас же вышел, заподозрив, что тут произошло ограбление и убийство.
Европа, приметив под подушкой госпожи запечатанный пакет, мягкость которого позволила ей предположить, что в нем содержатся банковые билеты, заявила, что будет обряжать покойницу.
– Ступай, предупреди господина, Азия!..
Умереть, не зная, что к ней привалило семь миллионов!
Гобсек был родной дядя покойницы!.. – вскричала она.
Уловка Европы была понята Паккаром.
Как только Азия показала спину, Европа вскрыла пакет, на котором бедная куртизанка написала:
«Передать господину Люсьену де Рюбампре!»
Семьсот пятьдесят банковых билетов, по тысяче франков каждый, мелькнули перед глазами Прюданс Сервьен, вскричавшей:
«С ними можно стать счастливой и честной до конца своих дней!..»
Паккар молчал, воровская его натура одержала верх над привязанностью к Обмани-Смерть.
– Дюрю умер, – сказал он, беря билеты. – На моем плече еще нет клейма, убежим вместе, поделим деньги, чтобы не все добро спрятать в одном месте, и поженимся.
– Но где укрыться? – сказала Прюданс.
– В Париже, – отвечал Паккар.
Прюданс и Паккар вышли из комнаты с поспешностью добропорядочных людей, вдруг превратившихся в воров.
– Дочь моя, – сказал Обмани-Смерть малайке, едва она успела раскрыть рот, – принеси мне для образца любое письмо Эстер, покуда я буду составлять завещание по всей форме; черновик завещания и письмо отнесешь Жирару, но пусть поторопится: надо подсунуть это завещание под подушку Эстер, прежде чем опечатают имущество.
И он набросал следующий текст завещания:
«Никогда не любя никого в мире, кроме господина Люсьена Шардона де Рюбампре, и решив лучше положить конец своим дням, чем снова впасть в порок и влачить позорное существование, от которого он меня спас из сострадания ко мне, я отдаю и завещаю вышеупомянутому Люсьену Шардону де Рюбампре все, чем я владею к моменту моей смерти, и ставлю условием заказывать ежегодную мессу в приходе Сен-Рох за упокоение той, которая посвятила ему все, даже свою последнюю мысль.
Эстер Гобсек».
«Вполне в ее стиле», – сказал про себя Обмани-Смерть.
В семь часов вечера завещание, переписанное и запечатанное, было положено Азией под изголовье Эстер.
– Жак, – сказала Азия, поспешно взбежав наверх, – когда я выходила из комнаты, прибыли судебные власти…
– Ты хочешь сказать, мировой судья…
– Не то, сынок!
Судья-то уж само собой, но с ним жандармы, королевский прокурор и судебный следователь тоже там. У дверей поставлена охрана.
– Быстро же эта смерть наделала шуму, – заметил Коллен.
– Что ты скажешь! Европа и Паккар не появлялись; боюсь, уж не они ли свистнули эти семьсот пятьдесят тысяч франков? – сказала Азия.
– Ах, канальи!.. – сказал Обмани-Смерть. – Этой кражей они нас губят!..
Правосудие человеческое и правосудие парижское, то есть самое недоверчивое, самое умное, самое искусное и самое осведомленное из всех правосудий, даже чересчур умное, ибо оно поминутно дает новое толкование закону, налагало, наконец, руку на главарей этого страшного дела.
Барон Нусинген, убедившись в отравлении и обнаружив пропажу своих семисот пятидесяти тысяч франков, заподозрил, что виновниками преступления были Паккар либо Европа, гнусные, ненавистные ему существа.
В приступе бешенства он сразу же побежал в префектуру.
То был удар колокола, собравший все номера Корантена.
Префектура, прокурорский надзор, полицейский пристав, мировой судья, судебный следователь – все были на ногах.